Тут ученый открыл дверь, и они вошли в прозекторский зал, вне всякого сомнения, самый современный из тех, которые Шацкий когда-либо видел. Хромированный стол, снабженный всеми инструментами, необходимыми для вскрытия, камеры для регистрации, лампы и мощная вытяжка. Понятное дело, до конца с трупным запахом она не справлялась, но, по крайней мере, совать всю одежду в стиральную машину после вскрытия уже не требовалось.

Вокруг стола высокими рядами размещались стулья; зал был не только прозекторской, но и учебным классом.

— Здесь, — низким голосом сказал Франкенштейн, — мы выдираем у смерти ее тайны.

Серьезные слова профессора прозвучали бы достойно, если бы не то, что в этом храме смерти на подоконниках стояли очередные бутылки из-под шампанского, под потолком сонно двигались в вентиляционных потоках шарики, а с бестеневых ламп свисал серпантин. Шацкий не комментировал ни следы пирушки, ни попыток ученого начать разговор. Он глядел на кости своего вчерашнего немца, тщательно выложенные на столе. На первый взгляд, скелет казался полным. Прокурор сунул руки в карманы пальто и сильно стиснул большие пальцы. У ученого была странная фамилия, и выглядел он псих психом, но всегда могло оказаться, что это нормальный тип с не совсем обычной внешностью, а так: деловой, конкретный и даже милый.

— Этот стол, — профессор погладил хромированную поверхность, — для трупа то же самое, что bugatti veyron для семидесятилетнего плейбоя. Трудно себе представить лучшее соединение.

Оставь надежды…

Шацкий отпустил свои большие пальцы, затолкнул подальше комментарий о том, что, в связи с вышесказанным, не следует ли ему извиняться за предоставление всего лишь старых косточек, и перешел к делу:

— Так что случилось?

— Вы, как прокурор, наверняка знакомы с основами биологии, с ее псевдонаучной версией, достаточной для криминалистических исследований. Сколько лет нужно, чтобы человек превратился в скелет?

— Около десяти, все зависит от условий, — спокойно ответил Шацкий, хотя и испытывал нарастающее раздражение. — Но вот чтобы скелет был в таком вот состоянии, когда нет каких-либо тканей, хрящей, никаких сухожилий, волос — тогда не меньше тридцати. Даже принимая во внимание, что разложение тел, оставленных на воздухе, происходит быстрее, чем в воде, и значительно быстрее, чем у захороненных в земле.

— Очень хорошо. Конечно, имеются еще всякие второразрядные факторы, но в нашем климате останки, оставленные сами по себе, требуют, как минимум, двух-трех десятилетий, чтобы достичь такого вот состояния. Так думал и я, когда складывал нашего покойника. Я даже подумал, что скелет настолько укомплектованный, что я сделаю из него головоломку: различные элементы разделю по пакетам, а студенты должны будут собрать на время. Я даже был готов сделать недостающие элементы. — Врач поправил очки и, извиняясь, улыбнулся. — Маленькое такое художественное хобби.

Шацкий быстро понял, к чему ведут слова медика.

— Но недостающих элементов не было.

— Именно. Это дало мне причину задуматься, такая вот загадка. Останки лежат несколько десятков лет, и ни одна косточка не пропала. Что, никакая мышка не забрала?

Шацкий пожал плечами.

— Замкнутая железобетонная конструкция.

— Мне это пришло в голову, но тут я позвонил знакомым, занимающимся историей Ольштына… Сами вы из Ольштына?

— Нет.

— Так я и подумал. Мы еще вернемся к этому. Я позвонил знакомым, и они сообщили мне, что то было самое обычное убежище против налетов, банальный подвал. То есть, он не должен был быть герметически замкнутым, там имелись туалеты, канализация, вентиляция.