Он всегда жил в городе. Никогда из его окон не открывался иной вид, чем на другие квартиры в иных домах. В течение сорока четырех лет. Если бы сейчас его колымага пошла юзом на мокрой грязи, Шацкий распрощался бы с жизнью, не зная, как оно бывает, когда становишься с чашкой кофе перед окном спальни, и взгляд задерживается только на линии горизонта.

Три года назад он возвратился в Варшаву после недолгого пребывания в Сандомире только лишь затем, чтобы убедиться в том, что и он сам и его родной город выдали из себя все, что могли предложить. Он ужасно мучился, физически чувствуя, как его гнетет и подавляет этот уродливый молох. Не успев еще толком распаковать чемодан с барахлом, он уже начал выискивать предложения должностей. И вот на Ольштыне в голову пришло, что это ведь Мазуры: озера, леса, солнце — отпуск. За всю свою жизнь он ни разу там не был, всегда ездил к морю, но именно так все это себе представлял. Что осядет тут, найдет небольшой домик с видом на сосняк и будет счастлив, читая по вечерам спокойные книги и подбрасывая дрова в печь. В этих видениях не было никаких женщин — только он, тишина и покой. Тогда он горячо верил, что только лишь одиночество способно дать мужчине полное исполнение всех его стремлений.

Двумя годами позже реальность никак не соответствовала прежним представлениям. Он торчал в связи, во все еще свежем, но уже не страстном романе. И перебрался, конечно же, из однокомнатной квартирки в крупноблочном доме на Ярутах в дом своей женщины, настолько стоящий в самом городе, что больше «в городе» была бы только разбитая на ступенях ратуши палатка. Вроде бы как жилище в старой вилле, вроде как с садом, но из кухни Шацкий видел место работы — ирония судьбы. Ну а еще он перестал говорить «Мазуры». Он жил в Вармии, и эта отдельность ему нравилась, а Женя смеялась, что способ, каким это подчеркивает, лучше всего свидетельствует о том, что подписал фолклист.

Это правда. Место рождения перестало его определять, и это было хорошо.

Ставигуда была большим селом, хаотически разрастающимся, в большинстве своем состоящее из современных домиков на одну семью. Здесь не было никакой урбанистической или архитектурной мысли, которая превратила бы пространство в дружелюбное место: истинный просмотр проектов из каталога, отделенных один от другого стенами и заборами. Гаргамели смешивались здесь с польскими усадьбами, американскими виллами и хижинами из бревен. К тому же, амбиция каждого соседа заставляла его иметь стены выделяющегося цвета, как будто бы сам по себе адрес был недостаточен для идентификации недвижимости.

Дом Найманов был домом — насколько Шацкий увидел в наступающей темноте — выкрашенным в желто-зеленый цвет. А кроме этого ничем особенным он не выделялся. Довольно новый, выстроенный, наверняка, в течение последних семи — десяти лет. Квадратный в плане, одноэтажный, с небольшими окнами и громадной крышей, с чердаком, гораздо более высоким, чем первый этаж. Как будто именно он был самым главным помещением. Дом был отделен от соседних участков металлической оградой с солидными, каменными столбами. Подъезд вымощен плиткой, сейчас покрытой тающим снегом.

Прокурор Теодор Шацкий поставил машину в грязи перед воротами и вышел. Супруга Наймана в длинном свитеое ожидала у калитки. Скрещенные руки она сильно прижимала к телу, волосы были мокрыми от снега. Возможно, ждала она уже долго.

Шацкий подумал, означает ли это что-то.

Внутри дом ничем особым не выделялся. Партер имел приличную площадь, но при этом было весьма мало окон и совершенно недостаточная высота. Салон был соединен с кухней и столовой в одно неуютное помещение.

Закрытый камин, телевизор величиной с экран кинотеатра, огромное кожаное кресло в форме буквы U, перед ним двухуровневый стеклянный столик. На нижнем уровне газеты, на верхней столешнице куча пультов дистанционного управления для всего на свете.