— Очень интересно, сколько сексистского презрения можно заключить в одном слове. Я крайне разочарован тем, что именно из ваших уст услышал нечто подобное.

Шацкий потерял дар речи. Давно уже он не встречался со столь открытой критикой, и понятия не имел, как отреагировать. Эдмунд Фальк не был подозреваемым, не был свидетелем, не был он и его ребенком или учеником. Скорее уж, коллега по работе, только с несколько низшим статусом, но не настолько низшим, чтобы призывать его к порядку. Шацкий внутренне собрался, слова сами укладывались в резкие отповеди и агрессивные реакции.

Но он их все проглотил.

— Прошу прощения, мне не следовало так говорить.

Фальк покачал головой с миной, четко говорящей о том, что, по его мнению, следует, скорее, вести себя так, чтобы потом не нужно было бы и извиняться. Логический выбор.

— А о чем конкретно шла речь? Если можно спросить…

Шацкий вновь пожал плечами.

— На самом деле — ни о чем. Вы поработаете немного и сами увидите, что некоторые приходят сюда, словно к психотерапевту. Ей лично никто ничего не делает, ребенку никто ничего не делает, а она боится. Но, на самом деле, она рассеянная. А он фантастичен. И он же ее терроризирует, потому что заставляет записывать расходы. А у нее другое в голове, так что, может оно и лучше.

— Типичный случай, — покачал Фальк головой.

— К сожалению.

— Типичное поведение жертвы насилия. Либо женщина слишком рано отреагировала, либо не говорит всего. Скорее всего, второе. Вы отослали ее в «Лучик»?

— Куда?

— Центр помощи семье на Независимости, в пяти сотнях метрах отсюда. Красивая такая вилла, если проезжать мимо.

— Нет.

— Так что же вы сделали?

— Ничего. Она пошла домой.

— Это такая шутка?

Шацкий пожал плечами. Он не понимал, в чем дело. Правда и то, что он никогда в жизни ни над кем не издевался, всегда эту деятельность удавалось спихнуть на кого-нибудь другого.

— Знаете, если верить всем моим преподавателям на тренингах, это и есть типичное поведение жертвы насилия в семье? Не несчастной жены, не рассеянной женщины, а именно жертвы насилия. Она отчаялась настолько, чтобы прийти к прокурору. Но при этом ей настолько стыдно, что всего она не скажет. С одной стороны, она говорит, будто бы что-то не так, с другой — все время талдычит, что это ее вина. Если бы женщина пришла со снятыми побоями в руках, записанными на диктофон криками и календариком, с занесенными туда всеми случаями насилия, тогда нам следовало бы насторожиться. Но в данном случае — все ясно.

— Так что я обязан был, по-вашему, сделать?

— Повести себя как прокурор, а не как бронзовый женоненавистник из прошлого времени.

— Вам прекрасно известно, что без признания жертвы у нас связаны руки, — сказал Шацкий, с трудом сохраняя хладнокровие.

— Почему? Это же не преступление по запросу информации. Наша задача — исключить преступника из общества, даже если преследуемая жена будет рыдать, вцепившись в наши пиджаки, чтобы не делали ее мужу ничего плохого.

— Без показаний доказательный материал не имеет смысла.

— Ну конечно же, имеет. Хороший эксперт примет ее поведение за типичное для психологии жертвы.

— Ваша позиция — это лишенное хотя бы капли реализма эстетство.

— А ваша — это цинизм.

Зазвенел телефон на столе Шацкого. Полиция привезла Монику Найман. Эдмунд Фальк поднялся, закрыл ноутбук и положил его в кожаную папку.

— Мне придется уведомить начальство о вашем поведении.

Он даже не прибавил из вежливости, что сделает это с неприятностью.