– Мне знакомо это состояние, Джим. – Она смотрела мне прямо в глаза. – Я понимаю. Мы все понимаем. Это называется… Ладно, не обращай внимания; Мы все немного сдвинутые. Поэтому и сохраняем до сих пор этот буфет. Чтобы он напоминал нам, как было когда‑то. Он служит еще одним ориентиром в мире, который сошел с ума. – Она подняла поднос и снова вручила его мне. – Будешь есть?

Я не ответил. Выхода не было. Так что оставалось идти дальше. Нести свое тело, заставляя его двигаться, и беспомощно тащиться сзади. Самый легкий путь.

Тело повернулось к столу, положило еду на поднос. Оно делало это механически, меня там не было. Так проще. Не надо ничего решать.

Лиз говорила, что я должен делать, и мое тело подчинялось, но сам я был где‑то еще – не знаю где. Прячущийся. Размышляющий. Пытающийся понять. Сумасшедший. Окоченелый. Ничто.

Тело Джима пошло следом за Лиз к столику. Будто со стороны я наблюдал, как оно заказало какое‑то вино, попробовало его и сморщило нос. Появилась бутылка другого вина. Это подошло.

Отстраненный от меня Джим пил вино. Ел пищу, не чувствуя никакого вкуса. Он пребывал в приятном оцепенении. Лиз что‑то говорила. Иногда задавала вопросы. Он отвечал, в основном нечленораздельно. Если она настаивала, произносил короткую фразу.

Неожиданно Лиз отодвинула поднос. Положила руки на стол.

– Джим! Ты еще здесь?

– Я здесь, – эхом откликнулся я.

– Нет, я так не думаю. Налицо все симптомы.

– У меня?

– Да, у тебя.

– Симптомы чего?

– Затухания. Нечто вроде ходячей кататонии.

– О! Как интересно. Отчего это бывает?

– Это случается с каждым, если проблемы становятся слишком непреодолимыми или слишком напряженными… – Она остановила себя. – Дерьмо! Почему я пытаюсь объяснить тебе это? Подожди здесь. – Она встала и прошла в служебное помещение. Через минуту вернулась оттуда с двумя официантами‑людьми. – Вот его, – распорядилась она и показала на Джима, сидящего на стуле. Издали я наблюдал, что они будут делать с бедным Джимом.

Официанты ухмыльнулись, схватили его, подняли вместе со стулом и вынесли на летнюю террасу, бегом протащили через главный вестибюль, внутренний дворик к бассейну и бросили его в воду кверху задницей.

Я вынырнул, отплевываясь, ругаясь и тряся головой, выбрасывая из нее туман.

– Черт тебя побери, что ты делаешь? Ты, розовая мартышка! – Я поплыл к мелкому кошгу бассейна. – Это дурацкая, жестокая, сраная, мерзкая, садистская выходка!

Лиз стояла на бортике и хохотала, официанты тоже. Я выкарабкался из бассейна и бросился к ним.

– Дерьмо! Плевать я хотел, что ты полковник, – Лиз! Есть вещи, которые ты просто не имеешь права делать!

– О, ты, кажется, рассердился? – удивилась она.

– Да, клянусь твоей румяной конопатой задницей, я рассердился! – набросился я на нее. – Я так зол, что готов…

– Как ты зол? – спросила она. – Ну‑ка, покажи мне.

В этот момент во мне что‑то лопнуло. И я взорвался.

Ярость наполнила мое тело. Я начал кричать. Я глубоко, с подвыванием, дышал, пытаясь наполнить себя воздухом. Воздух внутри превращался в вырывающийся наружу рев. Я ощущал, как мышцы лица сократились в гримасу ужаса, как руки и ноги напряглись, сопротивляясь весу навалившейся на меня Вселенной.