Поравнявшись с высокой темной аркой, ведущей в один из дворов, Лера, подавив внутренние колебания, свернула в нее и сразу же оказалась в пустынном пространстве, освещенном только тусклыми лампочками над темными провалами подъездов и редкими пока еще светящимися окнами чужих квартир. Лера торопливо огляделась вокруг и обнаружила в середине двора довольно обширный сквер, наверное, тенистый и ароматный летом, а сейчас совершенно темный, явно безлюдный и к тому же защищенный от посторонних взглядов плотным кольцом запорошенных снегом кустарников.

Это было спасением. Лера быстро пересекла отделявшую ее от скверика полоску дворовой мостовой и, высоко поднимая ноги в тонких сапожках, чтобы не увязнуть в глубоком снегу, забралась как можно дальше под защиту заиндевелых веток. Ощутив себя в полной безопасности, она аккуратно поддернула вверх полы своей роскошной шубы и довольно неуклюже еще, непривычно для собственного тела присела, стараясь не касаться высокого снежного наста.

В этот момент произошло то, что, в общем, предполагала и на что, собственно, рассчитывала во время своего героического марш-броска новоявленная миру женщина, но сейчас к подобному она была готова менее всего. Чья-то ласковая рука, словно выпроставшись откуда-то из густой заросли заснеженных веток, легко коснулась ее головы, трепетно провела по волосам, и мужской голос, исполненный тихой нежности, произнес, обращаясь именно к ней:

— Какая же ты прелесть, красная, то есть малиновая шапочка…

Застигнутая врасплох, Лера испугалась так, как не пугалась никогда в жизни, что было вполне объяснимо, ибо в таком положении ее никогда еще никто врасплох не заставал. И тут произошло нечто совершенно неожиданное: загнанные глубоко внутрь, искромсанные и практически уничтоженные останки Валерия Кузнецова ринулись на защиту собственной новой ипостаси. Голос все-таки подвел Леру, и неожиданный поклонник малинового берета услышал грубый мужской рык:

— А ну пошел отсюда, дядя!

В первые секунды невидимый преследователь, казалось, лишился дара речи, но когда он наконец разомкнул уста, выяснилось, что голос изменил и ему тоже, ибо вкрадчивую ласку сменил возмущенный злобный визг.

— Ах ты дрянь, мерзкий ублюдок! — завизжал нападавший.

«Я — женщина!» — хотела закричать ему в ответ Лера. Потому что ничего более обидного и несправедливого, и именно сегодня, услышать она не могла.

Но судьбе угодно было в тот момент шутить именно так, зло и крайне жестоко.

И самые обидные слова из всех, какие только могло бросить ей в лицо человечество, оказались для Леры Кузнецовой последними словами, которые она услышат в своей такой короткой и так тяжело обретенной новой жизни.

Безответственному повесе, который однажды обронил летучую фразу о том, что самыми изнурительными человеческими занятиями являются ожидание и погоня, очевидно, чаще приходилось догонять, нежели ждать, иначе он никогда не сделал бы такого легкомысленного заявления, возведенного расхожей молвой в ранг едва ли не афоризма или перла народной мудрости.

Те, кому доводилось часами и сутками, неделями, годами и десятилетиями напролет терпеливо ждать, отдавая себе отчет в том, что ничего более, кроме ожидания, им не дано и никакие самые отчаянные усилия и самые жестокие жертвы с их стороны не способны что-либо изменить в медленном, бесконечном течении времени, никогда не согласятся с этим легковесным утверждением.

Упоительно чувство погони, какой бы трудной и безнадежной ни казалась она порой, уже в силу одного того обстоятельства, что погоня — всегда движение, полет душевный или телесный, стремительное преследование ускользающей жертвы. Погоня — это всегда пульсирующая жизнь, нервный ток крови по артериям, бешеное напряжение всех мышц, их нервный перезвон, подобный звучанию натянутых до предела струн.