«Ягуар» аккуратно вырулил со стоянки и не спеша покатил по пустынной довольно улице, однако уже через несколько минут влился в плотную массу машин, вынужденно ползущих по забитому полотну неширокой набережной, отчего их поблескивающие в рваном свете фонарей и реклам крыши казались чешуей, сплошь покрывающей хвост гигантского дракона, медленно скользящего вдоль гранитного парапета набережной вслед за скрывающимся где-то в искрящейся снежной дали туловищем.

Ровно через полтора часа, то есть за полчаса до назначенной встречи, она оставила свой запорошенный снегом и изрядно забрызганный едкой соленой кашицей московских дорог «ягуар» на большой платной стоянке у метро. И пешком поспешила к старинному дому на бульваре, который даже в сплошном снежном мареве ярко и нарядно сиял над белым кружевом запорошенных деревьев, подсвеченный невидимыми мощными огнями, как требовали того новые московские традиции.

Снег между тем валил с неба так, словно кто-то там развязал гигантский мешок, вмещавший в себя весь снежный запас на эту зиму, а потом, случайно или намеренно, опрокинул его над Москвой.

Следующие два часа заняли свое место в хронологии не такой уж длинной, если разбираться всерьез, суетной Танькиной жизни как будто бы только для того, чтобы наглядно продемонстрировать ей следующее: все, что раньше казалось мучительным и болезненным; все, что сопряжено было с самыми сильными страданиями, душевными и телесными; все, что заставляло ее пугливое, но жадное и завистливое сердце корчиться, трепетать, сжиматься до боли в крохотный кровоточащий комок, — все это оказалось лишь бледной копией, неясным предвестием и очень слабым отголоском того, что обрушилось на нее в эти самые два часа. Тому не было даже имени, ибо сир и убог оказался богатый язык перед удушливой силой волны, исполненной боли и муки, что обрушилась на голову несчастной Таньки.

Из всякого неудобства всегда можно и следует извлечь для себя максимум положительных моментов, ибо они непременно там присутствуют. Потому что не бывает ничто в этом подлунном мире абсолютно белым, равно как и абсолютно черным.

Примерно этим и занялась Ванда, вынужденная провести практически бессонную ночь и теперь встречать поздний зимний рассвет, дожидаясь времени, когда прилично будет наконец набрать домашний номер профессора Максимова и, возможно, сразу же, не отходя от телефона, получить неожиданно легкое разрешение всех своих ночных треволнений и необъяснимого бабушкиного гнева. Впрочем, на такую легкость Ванда почти не рассчитывала. Так, теплилась в душе слабая надежда на чудесный миг удачи, которые, справедливости ради следует отметить, все же случаются иногда в жизни каждого человека, и Ванда отнюдь не была ими обделена. Однако интуиция подсказывала совсем иное развитие событий: вероятнее всего, Григорию Ивановичу, несмотря на феноменальную и память удивительную для столь преклонного уже возраста ясность мысли, все же придется приложить некоторые усилия, а возможно, и заглянуть в свой богатейший архив, чтобы удовлетворить отнюдь не праздное любопытство Ванды.

Но как бы там ни было, ждать оставалось еще изрядно, и Ванда занялась полезным во всех отношениях делом: взгромоздилась на велотренажер с толстым научным журналом, пролистать который последние дни все было недосуг. Однако полностью отдаться полезному занятию сегодня ей было явно не суждено, да и не испытывала Ванда в эти минуты не малейшего желания активно двигать ногами и вообще каким-либо образом нагружать не получившие ночного расслабления мышцы, а уж тем более — отягощать мозг плодами чужой мудрости. Подсознание проявило тут несвойственную ему обычно щедрость: скоренько подбросило ей простенькую, но отвлекающую картинку, и Ванда с удовольствием, безмолвная и недвижимая, не покидая, однако, тренажера, отдалась ее созерцанию.