— Григорий Иванович, миленький, я вас разбудила, простите ради Христа! — взмолилась Ванда, совершенно искренне сожалея и побаиваясь даже, что сонный профессор не захочет говорить сразу, а велит позвонить позднее, но, на ее счастье, Григорий Иванович Максимов был человеком незлобивым.

— Ванда? Девочка! Вот так сюрприз в восемь часов утра… Я теперь и правда грешен стал, сплю долго. Господи! — вдруг очнулся он ото сна. — Да у тебя случилось что-нибудь?

— Случилось! — вдруг откровенно, без обиняков призналась Ванда и совсем уж неожиданно для себя горько, навзрыд расплакалась.

Знаменитые венские балы в этом сезоне удались на славу. Об этом говорили все: избалованные представители венского высшего общества, которые, собственно, поочередно и давали эти блестящие балы, себе на радость и на зависть черни; иностранные аристократы, коим повезло оказаться в Вене как раз в разгар знаменитого сезона и быть зваными в тот или иной знаменитый дом; досужие журналисты, часами караулившие вместе с толпой зевак сиятельную вереницу экипажей, торжественно выплывающих из вечернего сумрака, подвозя к освещенным подъездам пассажиров, которые затем гордо шествовали в дом, ослепляя окружающих сиянием драгоценных убранств и оглушая громом прославленных фамилий. Потом, изрядно продрогшая, но довольная своей наблюдательностью газетная братия с восторгом живописала подробности роскошных экипажей и туалетов, подмечая при этом мельчайшие детали поведения венской аристократии: чью-то нескрываемую досаду, чей-то кокетливый взгляд, резкое движение или, напротив, слишком нежное пожатие тонкой руки в высокой перчатке. Они, эти ушлые газетчики, одним им известными способами разживались информацией и о том, что происходило в сверкающих тысячами огней залах, на узорном их паркете, в буфетных и кулуарах, — и наутро вся Вена с жадностью читала самые пикантные подробности отшумевшего бала, с тем чтобы немедленно забыть о них, дожидаясь следующего.

Однако теперь все, даже самые завзятые критики и хулители праздных развлечений, словно сговорившись, в один голос твердили о блестящем, самом блестящем за последние годы сезоне.

Но ведь хорошо известно всем, а особенно тем красавицам, чье именно божественное присутствие придает блеск и изысканность знаменитым балам, что в самом совершенном жемчужном ожерелье не отыщется и двух абсолютно одинаковых жемчужин, и какая-нибудь из них непременно будет особенно превосходить прочие. Точно так же в сияющем великолепии прославленного ожерелья венских балов не было похожих, совершенно равных друг другу, и, как всегда, негласно один признан был самым ярким и блистательным.

В этом сезоне все говорили о том, что бал, данный в своем старинном родовом замке бароном фон Рудлоффом, затмил немалые усилия всех прочих вельмож и буквально потряс тех счастливчиков, что были в числе приглашенных, ослепив роскошью и размахом пресыщенную Вену, не изменив при этом утонченности, присущей потомкам только очень старинных и знатных фамилий.

Разъезжаясь под утро, в сладкой неге упоительного изнеможения, гости говорили друг другу, что последнее, бесспорно, заслуга блистательной баронессы фон Рудлофф, которая, как знали все, была полькой, причем королевских кровей, происходя из династии Радзивиллов.

Ее же взыскательные критики назвали самой очаровательной из всех венских красавиц, признав без колебаний, что баронесса Ванда фон Рудлофф затмила в этом сезоне всех, кто блистал до нее на протяжении не одного сезона, и по праву пожинала славу первых европейских красавиц. Ныне сияние их словно померкло слегка, оказавшись в тени ее неземной красоты и спокойного царственного величия.

И лишь немногие, чьи души в самой их потаенной глубине царапала острой куриной лапкой зависть, говорили, что успех семейства фон Рудлофф во многом определен тем, что несколько лет кряду они отдыхали or светской обязанности давать ежегодные балы, ибо за эти годы баронесса фон Рудлофф произвела на свет двоих детей и с головой ушла в материнство.