Таких было немного, но и они скоро были лишены удовольствия злословить по поводу чужого успеха, потому что события ближайших после бала дней надолго заняли внимание венской публики, повергнув ее в ужас и смятение и поразив общественное сознание до самых его глубин.

Этот сезон стал для Ванды действительно первым светским сезоном после нескольких лет добровольного и счастливого заточения в родовом поместье фон Рудлоффов, полностью посвященных двоим сыновьям-погодкам, старший из которых был произведен на свет спустя одиннадцать месяцев после чудесного излечения Ванды, к великой радости ее вельможного супруга.

С рождением второго ребенка последние сомнения и страхи, все еще таившиеся в самых потаенных уголках души молодой баронессы, окончательно покинули ее. Теперь она была абсолютно счастлива и спокойна. Иногда Ванде казалось, что вместе с двумя обожаемыми ее малютками, их чистыми, непорочными душами на свет появилась не замеченная никем еще одна счастливая и свободная от всяческих тягот душа. Это была ее собственная душа, обновленная, словно омытая святой водой, отринувшая смятения и страхи прежних лет, светлая и чистая. Но если обретение Вандой новой души осталось незамеченным для всех окружающих ее, даже самых близких людей, в числе которых первейшим был, разумеется, ее муж Фридрих, то изменения ее внешнего облика, которые исподволь, постепенно, но неустанно творила с ней ее новая, ничем не затуманенная душа, не могли остаться незамеченными. Настали времена, когда каждый новый день дарил окружающим счастье восторженно созерцать все новые и новые едва уловимые изменения в облике Ванды, творящие разительное в целом ее преображение. Исчезли угловатость и некоторая странность движений, временами порывистых, временами, напротив, пугливо-скованных; исчезли если не раздражающие, то уж по меньшей мере настораживающие близких быстрые короткие взгляды исподлобья, которые раньше затравленно, как раненый или смертельно напуганный зверек, бросала на мир молодая баронесса; стройная лебединая шея вдруг плавно подняла вверх маленькую изящную головку в обрамлении роскошных золотистых волос, а вместе с ней гордо вскинулся точеный подбородок; и, довершая картину, на мир прямо и с удивительным спокойным достоинством взглянули прекрасные, редкой миндалевидной формы серые лучистые глаза.

Все вокруг изумлялись: вроде бы ничего не изменилось в облике Ванды, те же черты лица, те же волосы и глаза, та же высокая стройная фигура, тонкие лебединые руки и изящная поступь, но это была совершенно иная женщина. И что-то в глубине сознания подсказывало людям: перед ними предстала древняя богиня, сошедшая с античных подиумов, или уж по меньшей мере — королева. Все удивлялись, относя произошедшие с баронессой перемены на счет благотворного воздействия беременностей и родов.

И только сама Ванда знала истинную причину своего чудного преображения. И от этого знания взгляд ее становился еще более лучистым, а поступь — царственной. Ибо теперь уверена была она, что все принадлежит ей по праву: и неземная красота, и любимые малютки, и дорогой супруг, и гордое древнее его имя, и несметные богатства семьи, и почет, уважение и восторг окружающих. В состоянии этой ясной уверенности и светлого счастливого покоя и прибыла она в Вену, чтобы исполнить неизбежные для носительницы столь громкой фамилии светские обязанности и… покорить чопорную столицу.

Стремительный вихрь балов, закрученный в темпе знаменитых венских вальсов, подвластных грациозному полету дирижерской палочки, пронизанный сиянием огромных хрустальных люстр, умноженным многократно сотнями огромных зеркал, подхватил ее как былинку и закружил в своих исполненных соблазна объятиях. Поначалу это великолепие не вскружило ей голову и не нарушило светлого душевного покоя, в котором счастливо пребывает она все последнее время.

Однако каждый новый тур вальса и каждый новый бокал шампанского, который ей, разгоряченной, непременно подносил кто-нибудь из вмиг обретенной свиты обожателей или сам барон, постепенно начинали пьянить голову.