Ванда решительно шагнула вперед, намереваясь действовать немедленно и не рассчитывая ни на чью помощь. Но в этот момент оказалось, что прекрасная дама тоже проникла в комнату и теперь находится рядом с ней. Более того, в изящных руках незнакомки, затянутых до самого локтя в тончайшие, в тон платью, лайковые перчатки, блеснул неизвестно откуда взявшийся острый тонкий кинжал с литой серебряной рукояткой. Как завороженная, Ванда протянула руку, и тяжелая рукоятка кинжала неожиданно удобно поместилась в ее узкой ладони. Теперь она точно знала, что обязана сделать. Ванда решительно двинулась к замершей в кресле старой леди, продолжающей буравить ее своими злобными выцветшими глазками. Та, почувствовав опасность, что-то жалобно пискнула и попыталась загородиться дрожащей старческой рукой. Но хрупкая Ванда была сейчас сильна. Так сильна, как никогда не бывала в жизни, ибо от ее силы и решительности зависела теперь жизнь ее обожаемых малюток. Рука с зажатым в ней кинжалом стремительно опустилась вниз, поражая тщедушное тело старухи, потом еще и еще раз.

Ванда била ненавистную мучительницу свою, слившуюся воедино с гадким мопсом, крепко, до боли сжав в ладони тяжелую рукоятку кинжала, пока руку не свело болезненной судорогой и она не разжалась сама, выронив грозное орудие. Ванда делала свое страшное дело молча, не глядя по сторонам, но постоянно чувствуя рядом присутствие прекрасной дамы: пряный запах ее странных духов все это время окутывал Ванду. Когда же кинжал, глухо звякнув, тяжело упал на ковер, Ванда наконец оглянулась. Незнакомка покинула ее, маленькая гостиная была пуста. Некоторое время Ванда стояла без движения, оглядывая комнату и с удивлением обнаруживая в ней знакомые предметы мебели и скромные украшения интерьера, которые сама же и подбирала для того, чтобы скрасить грустную старость бедной родственницы мужа. Реальный мир постепенно принимал для нее свои привычные очертания. Медленно обратилась она взором к старинному вольтеровскому креслу, и отчаянный крик вырвался из ее груди.

Разбуженный им дом еще только просыпался, пытаясь спросонья понять, что произошло. Люди выскакивали из постелей, еще не осознавая четко, куда им следует спешить, кто кричал и где случилось несчастье, а Ванда уже большой стремительной птицей неслась по лестнице наверх, к спальне своих детей. Распахнув дверь, она промчалась мимо сонной няни, дремавшей в кресле, и, склонившись поочередно над двумя детскими кроватками, подхватила на руки обоих своих сыновей, маленьких, теплых, еще спящих. Старший только начал пробуждаться и, выпростав из крепких материнских объятий одну ручонку, тер маленьким кулачком смеженные сном веки и тихо бормотал что-то сердитое. Он не испугался, чувствуя рядом горячее тело матери, но выражал недовольство тем, что его будят так бесцеремонно. Его младший брат продолжал беззаботно спать, тихо и сладко посапывая. Прижав малюток к груди, Ванда мчалась по широкому коридору замка, стремясь к огромным стеклянным дверям, ведущим на балкон. Она миновала коридор, никем не замеченная и не остановленная: люди метались по дому, совершенно не понимая, что происходит. Ошеломленная няня громко кричала в детской, но, парализованная внезапным приступом ужаса, не могла двинуться с места.

Между тем Ванда достигла стеклянных дверей и, не замечая препятствия, словно пролетела сквозь них, вмиг оказавшись на холодном балконе; раздался звон разбитого стекла, испуганный плач проснувшихся и пораненных осколками детей. По ее лицу и обнаженным рукам текла кровь — это была ее кровь, которая смешивалась с кровью ее сыновей. Ничего этого Ванда не замечала и не чувствовала; пространство обширного балкона она миновала за доли секунды и в необъяснимом порыве взметнулась на широкий каменный парапет, по-прежнему крепко прижимая плачущих детей к груди.