— Выходит, что знаменитый опыт доктора Байера закончился так трагически. — Ванда отложила в сторону несколько тонких листов бумаги, испещренных мелким машинописным текстом и уже изрядно пожелтевших от времени.

— Увы, да. Байер проник в подсознание, выяснил ситуацию, которая травмировала Ванду много лет назад, и ему удалось вытеснить эту ситуацию из ее памяти. Потом нечто — что именно, не очень ясно из сохранившихся описаний Байера: то ли непривычная для Вены жара, то ли общая ее неуверенность в своем будущем, постоянный страх потерять барона и его расположение, а быть может, что-то еще — расшатало давнюю занозу и вызвало у Ванды истерические симптомы. Тогда Байер, впервые, надо сказать, в психотерапевтической практике, заставил больную, пребывающую в сумеречном состоянии, проделать то, чего не могла проделать она в реальной жизни, чтобы таким образом избавить ее от болезни, как представлялось ему, навсегда. Иными словами — занозу выдернуть. Однако по прошествии нескольких лег, когда баронесса фон Рудлофф испытала сильный эмоциональный всплеск, вызванный бурной ночной жизнью и неведомым ей ранее шумным успехом, естественно, взволновавшим молодую женщину, ее подсознание снова вернулось к давнему, проигранному вроде бы во время эксперимента, но отнюдь не устраненному эпизоду. Истерическая реакция па него оказалась на сей раз иной, гораздо более сильной. Последствия тебе известны. Обломанной, если вернуться к нашему сравнению, оказалась лишь верхушка занозы, сама же она сидела в подсознании прочно и при первом же ощутимом воздействии извне снова начала причинять сильное неудобство и боль. Но, представь, об этом никто не знал до того момента, пока твоя бабушка не раскопала всю жуткую историю до самого ее кровавого завершения. Она ведь, как и ее отец, который, собственно, и назвал ее Вандой в честь героини блестящего байеровского опыта, разумеется, не ведая о его трагическом финале, была страстной поклонницей и продолжательницей научных воззрений Байера. И чему тут удивляться! Перед ним преклонялся, считая своим учителем, сам Фрейд. Однако бабушка твоя была незаурядным и даже, прости уж за пафос, великим исследователем. Ей во всем надо было докопаться до самого донышка, до самой глубинной сути. Кроме того, допускаю, ей было просто интересно, как же сложилась дальнейшая судьба дамы, в честь которой она получила свое редкое имя. И, на свою беду, она это выяснила. Кстати, любопытная деталь — не знаю, отмстила ли ты ее в статье, — у старушки приживалки действительно была любимая собачка и, как назло, именно мопс. Однако, зная, что молодая баронесса маленьких собачек не любит, она все время, пока жила в замке, своего пса тщательно от нее скрывала. И, как видишь, до определенного момента весьма успешно. Посему, как пишет твоя бабушка, вполне вероятно, что именно этот злосчастный мопс, которого по идее не должно было быть в комнате старой женщины, и стал последней каплей, переполнившей чашу. И безумие хлынуло из нее полноводным потоком, заливая окончательно сознание молодой Ванды.

— Но почему все-таки она направилась именно в комнату старушки?

— Ну, это просто. Та ее мучительница была пожилой, одинокой женщиной, эта — безобидная приживалка — тоже. В помутившемся сознании два схожих образа слились воедино.

— И все же я не понимаю бабушку.

— Отчего же, друг мой?

— Вы ведь сами, Григорий Иванович, только что сказали: она была выдающимся ученым.

— Именно так. Утверждал, утверждаю и буду утверждать это, покуда уста мои мне подвластны.

— Отчего же тогда, докопавшись до истины, она остановилась? Даже статьи этой не опубликовала.