— Ничего, ничего, ты в падежах не очень-то напрягайся… Какая, в сущности, разница…

— Не иронизируй, прошу тебя. Да. Было нужно, чтобы была ты. Тебя не было. А она вдруг, понимаешь, появилась сама и… и она оказалась так на тебя похожа! С ума сойти!

— Ты и сбрендил, это очевидно.

— Вероятно. Но она и сейчас… можешь сама убедиться, даже прошу тебя об этом…

— И в чем же сходство?

— Да во всем!

— Ну спасибо тебе, родной, вот обласкал так обласкал…

— Нет, погоди. Только сначала, конечно, вроде как издали, но — абсолютное. Она красится так же, как ты, одевается — один в один, она копирует твои интонации, варит твой кофе, а главное… Знаешь, что главное?

— Знаю, она слушает.

— Да! Как она слушает! Почти как ты. Правда, потом… Знаешь, говорить она так и не научилась, поэтому больше цитирует…

— Кого?

— Господи, да кого же еще — тебя.

— А… значит — былое и думы.

— Почему — былое? Она в Интернете заказала кому-то, и ей подбирают все последние твои работы, и на лекции твои она иногда ходит, когда у тебя народу побольше, а его всегда много. Она же учиться пошла, на психфак. Правда, какое-то левое, платное, что ли, отделение, ты там не читаешь.

— Это точно. И что же ты, выходит, приспособился?

— Нет. Я — нет. И тут-то все началось… Я, понимаешь, при ней как бы от тебя отвык…

— Еще как понимаю. Сволочная такая у тебя получилась комбинация. Взял копию вместо подлинника, присмотрелся внимательно, понял — нет, не то. И отправился с чистыми, незапятнанными прошлыми ошибками и страданиями душой и памятью в новое поисково-спасательное плавание. Так, любимый?

— Ну, так.

— Так чего же ты, миленький мой, теперь хочешь? Баба-то решила, что всерьез если не в науке, то на кухне мною стала, и, стало быть, свою программу- минимум выполнила, а когда пришло ей время спокойно, не заботясь о хлебе насущном, приступить к программе-максимум — то есть стать Вандой Василевской и на другом поприще, тут ты решил сбросить ее с первой ступени. Да она тебя теперь отравит ничтоже сумняшеся, будь уверен, у нее впереди маячат мои лавры и все, что к ним прилагается, а тут ты со своими Ирками… Прости, о покойниках — плохо нельзя. Виновата.

— Да-а… Ты не меняешься, Ванда. Бог с ней, с Иришей, чистая была душа… А вот ты…

— Что — я?

— Самомнение, как десять лет назад.

— Гораздо круче. И знаешь почему? Потому что я сейчас раз в сто лучше, чем тогда.

— Вижу.

— Да ничего ты не видишь. Хотя внешность сегодня зрелая женщина с определенным достатком организует себе такую, какую именно ей и необходимо иметь. Она теперь точно знает, что ей можно, а чего нельзя категорически, несмотря ни на какие моды. Да ей, собственно, плевать теперь с высокой колокольни на все и всяческие моды, потому что они пишутся и делаются с нее и для нее. Возможности ее практически безграничны. Но я не о внешнем обличье, хотя своим сегодня довольна более, чем двадцать лет назад.

— Да уж…

— Помолчи уж. Я не о том. Я о том, что у нее, или у меня, или у такой, как я, теперь в голове и на сердце, как раньше цыганки у вокзалов говорили. Теперь я, ученая и знаменитая, говорю, каково состояние ее психики. А оно у нее такое, какое она сама себе, если не дура, организовала. Оно же, в свою очередь, организует ей все прочие составляющие ее счастья или несчастья.