— Я выполнил долг перед рейхом, Гельмут. Сейф с документами у тебя. Где тебя высадить с ним?

Вальдорф кашлянул, потом еще, отхаркался и остервенело сплюнул за окно. Достал сигареты, закурил.

— Видишь ли, Конрад, — начал он, подбирая слова. — Дело в том, что я не готов пока принять этот сейф. Мне попросту негде спрятать его до отхода теплохода. Поэтому от имени организации, которая направила меня к тебе, прошу еще об одном одолжении, Конрад. Надо укрыть сейф у тебя до отхода «Калининграда»…

— Об этом мы не договаривались, Гельмут, — сказал Жилински-Мордвиненко. — Сейф и его содержимое — давно забытое прошлое. Зачем мне пускать все это в мою теперешнюю жизнь?

— Ты уже впустил его, дорогой камерад, — ласково улыбаясь, сказал гауптштурмфюрер. — И с этим ничего не поделать… У тебя ведь целая усадьба. Что стоит укрыть этот ящик на два-три дня в каком-нибудь сарае? Право, это сущая безделица по сравнению с тем, что ты уже сделал, Конрад.

— Хорошо, — согласился Жилински и придавил ногой педаль газа.

Когда вишневый «Москвич» катился уже среди первых домов пригорода и капитан шхуны «Ассоль» готовился свернуть на дорогу, ведущую к Лаврикам, впереди замаячили две человеческие фигуры.

Один из этих людей вдруг поднял руку.

Жилински хотел прибавить скорость, но Гельмут Вальдорф схватил левой рукой его локоть.

— Останови, Конрад, — сказал он. — Это мои друзья.

XVIII

— Как хочешь, Ириша, а мне пора, — сказал Андрей, поднимаясь с кресла. Они сидели с девушкой у камина и любовались синими огоньками, которыми подергивались рдеющие угли.

— Но дождь ведь не кончился, Андрейка, — возразила Ирина.

— Этот дождь не кончится до утра.

— Так давай и переждем его… Чего проще.

— Мне ведь надо на вахту с утра, необходимо выспаться, — сказал Андрей Балашев. — Не то я такие буду РДО выдавать, что никто на берегу не разберется…

— Я разберусь, — улыбнулась Ира. — А выспаться ты и у нас можешь…

— Как это? — поднял на девушку глаза Андрей.

— Положу тебя на сеновале… У нас большой сарай, отец внизу столярную мастерскую устроил, а на чердаке держит сено, хотя и живности у нас никакой нет. «В детстве, рассказывает, любил спать на сеновале, когда в деревне жил…» Иногда ночует там. Вот и ты переспишь… Будто в деревне.

— Заманчиво, — сказал радист «Мурманца». — Я ведь тоже помню, как ездил мальчишкой к бабушке в село. И на сеновале спал… Но что скажет Никита Авдеевич, застав меня на любимом ложе?

— «Кто валялся на моей постели?» — грубым голосом произнесла Ирина, имитируя медведицу из сказки. — Утомил ты меня своими страхами, Андрейка… Я уже начинаю думать, что ты так и не решишься сказать Никите Авдеевичу о нашем намерении пожениться. Испугаешься…

— Вот еще, — обиделся Балашев. — Сменюсь с вахты — и тут же к вам, с официальным предложением. А когда войду в ранг жениха — чего мне его бояться.

— Старомодный ты парень, Андрей… Но именно такой ты и люб мне, милый десантник. Ладно… Будем считать, что я тебя сегодня уговорила. Расскажи мне ту загадочную историю, о которой упоминал, и поведу тебя укладываться.

— Тогда я выкурю еще одну сигарету, Ира, — сказал Андрей. — История, прямо скажем, жуткая, не советовал бы слушать ее на сон грядущий, да уж если ты просишь…

Спасательный буксир «Мурманец» нес вахту в Лабрадорском море, в районе, где по лицензиям канадского правительства промышляли треску советские траулеры, а также польские рыбаки, восточные и западные немцы, рыболовные корабли Норвегии, Англии, Испании, Португалии и Франции.