С новым этапом в лагерь прибыл «чернослив»: кавказцы всех мастей, бывшие боевики вперемежку с уголовниками. Администрация решила дожать нацистов, которые держались кучно, смертно били стукачей и упорно не желали выполнять нормы или хотя бы «кормить» администрацию.

Зимой в восьмой барак запихнули несколько десятков мусульман. Своего «гадиловка» добилась. Битва была долгой и кровавой, абверовцы, прежде чем соваться в барак, вызывали подкрепление из «внутренних войск». Верес был сильно ранен во время штурма барака и до весны отлеживался в больнице.

К тому времени Умный Мамонт провел сложный кадровый расклад и меня перевели в санчасть медбратом. По сравнению с санчастью, столовка была просто райским местом. Больничка была под завязку напихана наркошами в стадии ломки и субъектами с «высохшими трубами». Кровь уже не поступала в сузившиеся от наркотиков вены и наркоманы испытывали зверскую боль. Кроме того, зэки массово травились некачественными наркотиками. На лагерном языке это называлось «тете Ханум совсем плохо». Ни я, ни вольнонаемный врач не знали, что с ними делать. Средств для их лечения не хватало, и в больничке царил настоящий бедлам.

Из всех лекарств, изобретенных человечеством, в изобилии был только аспирин и таблетки от поноса, обезболивающих и антибиотиков всегда не хватало. Все это, включая такую классику, как тетрациклин и новокаин, приходилось заказывать. Больные за это время иногда успевали вылечиться сами, но чаще окончательно «падали с копыт».

Кодеин, средство против кашля и приступов астмы, употребляли сразу целыми коробками. Морфий врач запирал под замок и ставил на сигнализацию, но «больные» много раз взламывали аптеку.

После драки в «восьмерке» больничка оказалась переполненной. Начальство почти признало, что погорячилось, и зачинщиков с обеих сторон распихали по разным отрядам и баракам. Крепко спаянных скинов решили раскидать по разным лагерям, ничем не отличающимся от нашего, только еще севернее. Верес валялся в больничке больше двух месяцев, у него были сломаны почти все ребра, выбито колено и поврежден глаз.

— Как же ты дал себя отметелить, Наци?

Разбитые губы прошепелявили:

— Да как в анекдоте, вижу, лом валяется. Я им: «Ну, все, держитесь, гады!» А лом примерз. Вот и наваляли… Будут отправлять в другой лагерь… Жаль расставаться…

Мне уже порядком поднадоела работа в больнице. Как-то накоротке я попросил Умного Мамонта посодействовать моей отправке с группой заключенных в колонию Б-612. Но Умный Мамонт был великим комбинатором. Он намекнул, что свою свободу я должен выкупить. Для этого необходимо было всего-навсего «ограбить» больничку на весь наличный запас «морцифаля». Я долго торговался, пока не сошлись на половине. Это количество морфия я мог сэкономить на инъекциях, списать или по частям выморозить у врача. Оставалось только рассчитаться с кабалой. Верес уже оттрубил половину, оставалось добить осколок срока в другой колонии. Еще четыре весны, и птицы запоют ему об освобождении.

В тот вечер меня словно что-то кольнуло. За кирпичной стеной пилорамы с визгом крутилась пустая циркулярка, хотя смена уже закончилась. Я рванул к дверям лесопилки, против обыкновения, они были заложены изнутри.