Витек молчал. Тогда Валера не выдержал, встал, направился к кастрюле, навалил доверху миску, поставил перед Витьком, сунул ложку в макароны. И не заметил, как Витек побледнел. Валера уселся на место, продолжил еду. Наконец спросил простодушно:

 - Чего не ешь?

 И Витек вдруг схватил миску, потянулся через стол и вывалил все ее содержимое на грудь, на живот, на штаны Валеры.

 - Сам жри, придурок...

 - А ну! - свирепо крикнул Бессонов.

 Но Витек уже вскочил, и медленно поднялся Валера. Все увидели нож в руке Витька, он стал поводить им перед Валериным лицом, которое всем показалось невозмутимым или непроницаемым, а может быть, и тугодумным, но совсем не испуганным. Каждому в этот момент вспомнилось, что Валера когда-то уже был

 резан - живот его пересекал грубый синюшный шрам. Вспомнил это и Витек...

 - А ну!!! - Бессонов хряпнул ладонями по столу с такой силой, что посуда подпрыгнула и чай расплескался из кружек.

 Валера сел на место, стал стряхивать с себя длинные макаронины. Витек же вбил нож в столешницу, выбрался из-за стола, направился к своим нарам, завалился навзничь, подсунув руки под голову и демонстративно закинув ногу на ногу. И тогда прорвало Бессонова, стал орать сначала на Витька:

 - Ишь, засранец! Руки поотшибаю!..

 Потом на Валеру за то, что тот долго продержал в доме полное ведро помоев. Вдруг сам схватил это ведро, приоткрыл дверь, которую тут же, будто взрывной волной, вырвало из руки тугим мокрым потоком, ударило о косяк. Океан наполнил барак ревом и дождем. Бессонов с силой швырнул ведро на улицу, ветер кувыркнул его назад, ударил о землю в метре от Бессонова, разметал мусор у порожка и сыпанул в барак. Бессонов, топча мусор, высунулся на улицу, стал закрывать дверь, усердно борясь с мокрым потоком и оттого еще больше свирепея. А минуту спустя, насквозь вымокший, орал пуще прежнего:

 - А ну, аврал! Размяли хари!.. Подъем!.. Одеваться. Брать инструмент, лебедку... Вперед - тянуть "центральную"... И ты, кашевар х...в! Аврал - для всех...

 Шторм имел немало последствий. Забило водорослями, захлестнуло и утопило километровое крыло второго невода, которое не успели снять до шторма, порвало несколько оттяжек с грузом пикулей, так что один угол садка ушел внутрь и

 запутался - невод пришел в негодность. Океан сотворил все это мимоходом, а исправлять его шалости предстояло в течение нескольких дней. Рыбаки стали выходить в море по мертвой зыби, горбато напиравшей на берег в наступившем безветрии.

 А еще через день после тайфуна, к ночи, с Тятинской тони берегом пришел Миша Наюмов. Шел он распадками, куда ветром согнало гнус с открытых пространств, и лицо его отекло от укусов. Мишу посадили ужинать, он медленно ел, почти засыпая, и говорил с набитым ртом:

 - У кунгаса дно пробило, и мотор потеряли, а Удодов ногу ушиб, но все равно ходит, хромает...

 - Ты что говоришь? Как мотор потеряли, как дно пробили?.. Починить можно?

 - Можно, - кивал Миша и опять набивал полный рот, мычал, пытаясь говорить, и, пока жевал, слова тоже выходили жеваные: - Нагонным перло, море на берег полезло, нас стало топить. Мы ящики со жратвой потащили... Но все... Жратва промокла, курево промокло. Аккумулятор замкнуло... Без курева - смерть... Как отштормило, мы решили пойти в море... Рамку у садка перекосило, мы давай каменюки возить и пикули вязать, а тягун сильный прет... Бросили один пикуль, бросили другой... Давай майнать третий, последний, с транца... И нас накрыло. - Он сделал рукой полукруг в воздухе, показывая, как волна залила кунгас. - Жора говорит: "Снимай сапоги, поплыли.