— Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй. Вот ужас-то! Теперь я буду с криками по ночам просыпаться.

Татьяна вдруг остановилась и посмотрела на меня жестко.

— Варвара, я не могу рассказать свою историю вам всем. Может быть, это инстинкт самосохранения. Сейчас мы разговариваем без свидетелей, и при случае я смогу от всего отпереться. Но отпереться от слов, сказанных в присутствии пяти человек, очень трудно, если вообще возможно.

— Даже если эти пять человек давным-давно превратились в сиамских близнецов?

— Угу. Даже в этом случае. Скажи мне, Генрих может обойтись без медицинской помощи?

— Надеюсь, что да. Ты решила оставить нас без объяснений? Предупреждаю сразу: этим ты сильно усугубишь свою вину. Пятеро ни в чем не повинных людей умрут от неутоленной жажды знаний. Неужели у тебя совсем нет сердца?

— Ты невозможна, Варвара! Я практически созналась тебе в самом страшном преступлении, которое только может совершить человек. Где твои отвращение, негодование, ужас, наконец? Ты способна хоть в каких-нибудь обстоятельствах проявить серьезность?

— Да. Я прошу тебя совершенно серьезно: прояви к нам сострадание. Не заставляй терзаться неразрешимой загадкой до конца наших дней.

— Но вы же каким-то образом вычислили меня. Значит, у вас есть отгадка?

— Есть, но если ты не подтвердишь ее правильность и не устранишь кое-какие противоречия — грош ей цена.

— А можно ее услышать?

— Нет. Только баш на баш. Ты нам — свою историю, мы тебе — свою версию. Наоборот не получится.

— Я не признаюсь в присутствии пяти свидетелей. Если хочешь, давай присядем где-нибудь, и я расскажу все тебе.

— Нет, Татьяна. Ты, наверное, знаешь, что вчера твой муж пытался убедить ребят в моей виновности.

— Впервые слышу.

— Тогда поверь мне на слово. Не могу сказать, что Славка особенно преуспел, но сомнения он, возможно, заронил. Если я сейчас тебя выслушаю, а потом перескажу твою историю ребятам, эти гипотетические сомнения могут и не рассеяться. А вдруг я все это выдумала?

— Не говори глупостей! По-моему, друзья поверят тебе, даже если ты начнешь утверждать, что луна сделана из сыра. В любом случае у тебя нет выбора. Раз Генрих выживет без медицинской помощи, я к вам не пойду. Так что решай: либо ты выслушиваешь меня одна, либо я ухожу обратно в пансионат.

— Ладно, — неохотно согласилась я. — Только здесь мы умрем от жары.

— Видишь тот огромный обломок скалы? За ним должна быть тень. Там и притулимся. Я согласна: признание в убийстве на ярком солнечном свету идет вразрез со всеми литературными традициями.

Глава 26

— Все началось пять лет назад, — заговорила Татьяна, когда мы устроились на валуне в тени здоровенной каменной глыбы. — Я только что окончила ординатуру, вернулась домой, в Мичуринск, и устроилась на работу в детскую городскую больницу. В той же больнице работал анестезиологом некий Володя Абрамцев, парень, который учился в моем институте, но на два курса старше. С ним же на курсе учился и Николай, которого ты видела. Оба они — и Николай, и Володя — в годы студенчества ухаживали за мной, но одинаково безуспешно. Николай казался мне чересчур слабохарактерным, а Абрамцев — до отвращения себялюбивым. Как потом выяснилось, эта оценка была слишком мягкой…

Однажды в ночь моего дежурства привезли шестилетнего мальчика. Его сбила машина. Не знаю, как получилось, что такой малыш оказался ночью на улице, не знаю, как его умудрились сбить в городе, где и днем-то движение не слишком интенсивное, но факт остается фактом: мальчика привезли, и он умер у меня на столе.