— Угу. Только не проси все тебе рассказать. История длинная, и повторять ее пять раз мне не хочется. Дойдем до наших, тогда все и узнаешь.

— А почему она сама не дошла? Если уж все равно призналась?

— Татьяна — человек скромный. Ей было неловко выступать перед такой широкой аудиторией.

— Испугалась последствий? Ну ясно. Доказать-то ничего невозможно.

Остаток пути до лагеря мы прошли молча. Видно, проведенный на жаре час плачевно отразился на Лешином речевом аппарате.

Еще издали мы увидели Прошку с Марком, которые суетливо метались по берегу.

— Ага! Волнуются голубчики, — заметила я удовлетворенно. — Ничего, пусть побегают. Может, поймут, что мы с тобой чувствовали, когда смотрели вслед уходящему без нас поезду, а их еще и на горизонте не было.

В этот момент Прошка заметил нас, махнул Марку, и они хорошей рысью поскакали нам навстречу.

— Совесть есть? — крикнул Прошка издалека.

Марк ничего не сказал, только посмотрел со значением.

Прошкин вопрос мы с Лешей сочли риторическим, выразительное молчание Марка, с нашей точки зрения, тем более не требовало ответа, поэтому мы преспокойненько пошли себе дальше.

— Ну?! — требовательно-возмущенно выпалил Прошка, снова переходя на рысцу (нормальным шагом он за нами не поспевал).

— Ты о чем? — спросила я, округлив глаза.

Прошка и Марк вскипели и заговорили одновременно:

— Хватит дурака валять!

— Где вы шлялись?!

Я с видом оскорбленной добродетели кивнула на Лешин рюкзак:

— За водой для вас ходили.

Со стороны могло показаться, что я доводила их до белого каления из вредности. Но любой, кто меня знает, сразу бы понял всю абсурдность такого предположения. Просто скажи я Прошке и Марку, что разговаривала с Татьяной, они пристали бы ко мне с ножом к горлу и не отстали бы до тех пор, пока я им не выложила бы все. Но торчать еще час на солнце, а потом снова повторять всю историю для Генриха мне решительно не хотелось. Вот я и тянула время, а сама все прибавляла шагу, чтобы побыстрее добраться до лагеря. Леша, который часовую Татьянину исповедь провел в еще менее комфортных условиях, чем я, благоразумно помалкивал, хотя отчасти и разделял нетерпение Марка и Прошки.

— За водой? Так долго?! — воскликнул Прошка негодующе и недоверчиво.

— Кое-кто совсем стыд потерял, — горестно пожаловалась я Леше. — И двух суток не прошло с тех пор, как за водой ходил Генрих, а они имеют наглость утверждать, что мы отсутствовали слишком долго. Ты чувствуешь, Леша, насколько пристрастно к нам здесь относятся? Как меня утомили эти вечные мелкие придирки, эта вопиющая несправедливость!

— Прекрати кривляться, Варвара, или я за себя не ручаюсь, — прорычал Марк. — Ты собиралась привести сюда Татьяну. Где она?

— Не рискуя ошибиться, я могу утверждать лишь, что Татьяна в Крыму. Более того, возьму на себя смелость уточнить: по всей вероятности, она еще не покинула побережье. Но о большем не проси. Я не ясновидящая.

Испытывать терпение Марка небезопасно. Заметив, что он побелел от бешенства, Леша дрогнул.

— Мы разошлись с ней совсем недавно, — сознался он. — Они с Варькой просидели на берегу, километрах в полутора отсюда, и проговорили пятьдесят шесть минут. Потом Татьяна ушла в пансионат, а мы — сюда.

Может быть, Лешино вмешательство и нарушило бы мои планы, но было поздно — мы уже подошли к тропинке, ведущей на наше плато. Не дожидаясь шквала вопросов, я проворно почесала наверх. Леша, Прошка и Марк пыхтя потопали следом.