— Пожалуйста, не могли бы вы позвонить по любому из этих номеров и сказать, что Варвара оставила машину на стоянке перед вокзалом. Ключи под ковриком.

Лысый дядька изумленно на меня воззрился, потом неуверенно кивнул. Поезд тронулся.

— Я же говорил, что тут ехать от силы полчаса! — торжествующе объявил Прошка.

Наш отпуск начался.

Глава 2

Пожалуй, стоит хотя бы коротко рассказать историю нашей дружбы. Все мы, за исключением Машеньки и, разумеется, Эриха с Алькой, познакомились в незабвенном восемьдесят первом. В тот год мы, семнадцатилетние абитуриенты, сияя от счастья, снова и снова перечитывали свои имена в списке зачисленных на первый курс механико-математического факультета МГУ.

Марк и я попали в одну группу. Высокий брюнет с выразительными карими глазами настолько выделялся среди зеленых первокурсников, что не мог не привлечь к себе внимания. Дело в том, что он носил волосы до плеч («военка» начиналась лишь со второго курса) и имел вид погруженного в самосозерцание отшельника. Заинтригованная, я нарушила все собственные правила и ринулась в атаку без предварительной рекогносцировки. Никогда еще внешность не была столь обманчивой. Марк оказался на редкость наблюдательным и ехидным типом с сардоническим чувством юмора. Выяснилось, что у нас много общего. Например, он тоже предпочитал другим напиткам сухое вино, любил дождливую погоду и был книгоманом. Правда, литературные вкусы у нас совершенно не совпадали и спорили мы с ним до посинения.

В то время женился мой драгоценный братец, и в двухкомнатной малогабаритке жить стало совсем невмоготу. Поэтому я с утра до вечера пропадала в общежитии. Там я и познакомилась с Генрихом и Прошкой. Мы сошлись на почве преферанса.

На самом деле Прошку зовут Андреем. Андреем Николаевичем Прохоровым. Но кличка Прошка приклеилась к нему намертво, и все давным-давно забыли, как звучит его настоящее имя. Они с Генрихом составляли весьма комичную пару. Генрих — долговязый, худющий, с журавлиными ногами, Прошка — маленький, кругленький, с пухлыми розовыми щечками и наивно-детским выражением лица. Генрих передвигается медленно и важно; Прошка вечно скачет, словно мячик, норовя забежать вперед и заглянуть собеседнику в глаза. Генрих исполнен чувства собственного достоинства, Прошка — до неприличия суетлив. Генрих совершенно непрактичен, Прошка — из породы хомячков, вечно тащит в свою норку все, что попадется под руку.

Прошке и Генриху очень повезло. В их комнате было прописано четыре человека, а в действительности жили трое — Генрих, Прошка и Мирон, о котором речь впереди. Четвертый жилец был «мертвой душой», то есть формально проживал в пятьсот одиннадцатой комнате, а на самом деле — у двоюродной тетки в Черкизове. Так что в пятьсот одиннадцатой я нашла постоянных партнеров по преферансу и такую иногда нужную забывшему о времени картежнику свободную койку. Конечно же по факультету вскоре поползли неизбежные слухи, но, поскольку для них не было ни малейших оснований, меня они нимало не смущали и нашей зарождающейся дружбе ничуть не помешали.

Прошку обожали половина девиц нашего курса и все поголовно дамы среднего и пожилого возраста — от церберш вахтерш в общежитии и раздраженных разливальщиц в столовой до суровой преподавательницы начертательной геометрии. Трудно сказать, чем он привораживал слабый пол, поскольку росту в нем ровно сто шестьдесят два сантиметра, всего на три сантиметра больше, чем у меня, а я была едва ли не самым малорослым экземпляром на факультете, но против факта не попрешь — мехматовские дамы висли на нем гроздьями. О Прошкиных победах слагали легенды. Прошка же принимал это необъяснимое поклонение как должное, вовсю пользовался незаслуженными привилегиями и вскоре вконец обнаглел.