Когда я уже собрался домой, Андрей тронул меня в ко­ридоре за плечо и шепнул:

– Пойдем, штуку покажу.

Мы вышли с ним из дверей и направились налево к пле­теному сарайчику.

На двери висел замок. Андрей отомкнул его без ключа и ввел меня в темный сарай.

В углу Андрей встал на какой-то ящик, засунул руку под стреху и вытащил из-под крыши короткую винтовку с обрезанным стволом и спиленным прикладом. Вся винтовка была не длиннее ножки от стула.

– Видишь, какая ловкая, – сказал Андрей и засунул обрез под штаны. Потом вытащил из-под штанов и сунул под рубаху – под самое плечо. Если бы не при мне он прятал, я бы никогда не догадался, что там у него винтовка.

– Вот бы и мне такой? – сказал я.

– Давно приготовлено, – ответил Андрей. – У Гаврика под черепицей. Там и для тебя и для Васьки есть. Мы в первую же ночь после вашего ареста из Васькиного сарая все винтовки унесли и по разным местам рассовали. Рабо­ты было? Теперь если одну найдут, так, по крайней мере, другие останутся.

– Дай-ка поглядеть, – попросил я. Я повертел обрез в руках. Посмотрел в дуло. – Обрез ничего. Только мушка маловата – как горошина.

– А мороки-то сколько с этой горошиной было! – ска­зал Андрей. – Сперва пилили, потом обтачивали, потом па­яли, а она все набок сползает. Два дня мучились, пока ко всем обрезам мушки припаяли. Теперь зато пристрелку можно устроить.

– Пристрелку? Вот это здорово! Только где же это мы пристреляем их?

– В балках. Оттуда ничего слышно не будет. А пой­дем мы туда по двое, по трое, будто так, на прогулку вы­шли. Время теперь весеннее, никто ничего и не подумает на нас. А винтовочки у нас такие, что и в голенище носить можно.

Андрей перевернул свой обрез стволом вниз и сунул в сапог. Голенище так и оттопырилось с одной стороны.

– Нет, уж лучше под штанами носить, – сказал я, – а то ноги получаются разные.

– Ладно, – сказал Андрей и опять запрятал свой обрез под крышу.

Глава XXIV

ПРИСТРЕЛКА

В тот день, когда я был у Андрея, отец не вернулся с работы. Вечером мать побежала к Илье Федоровичу спро­сить про отца, но Ильи Федоровича тоже не оказалось дома. Тогда она совсем забеспокоилась.

– Вот, – сказала она, – верно, опять в депо случилось что-то. Пойдем, Гришка, узнаем.

Мы побежали на станцию в мастерские. Ворота были наглухо заперты.

– Ну, где же теперь искать будем? – спросил я у ма­тери.

Она ничего не ответила. Постояли мы с ней у ворот и молча пошли домой.

«Вот тебе и пристрелка, – думал я по дороге. – Если отца и Илью Федоровича арестовали, значит, по всему поселку с обысками пойдут. Никуда и не выберемся».

Дома мать накрыла на стол, и мы вдвоем сели ужи­нать. Только еда не лезла нам в рот. На столе так и остался недопитый чай и нетронутые кукурузные лепешки.

Я улегся на полу возле окна, а мать задула лампу, но так и осталась сидеть в темноте у стола.

Под утро кто-то постучал в окно.

«Обыск», – подумал я спросонья.

Нет, это вернулся отец.

– Где пропадаешь? – спросила мать, открывая дверь.

– Не шуми, может, кто следом идет, – сказал отец, прикрывая дверь. Потом еле слышно зашептал: – У Рулева на выгоне собрание было. Все деповские. Я было ухо­дить собрался – нельзя, говорят, дела серьезные, вроде как мобилизация.

Отец вздохнул и, не раздеваясь, сел есть.

Мать подогрела чай и поставила на стол миску с вче­рашними лепешками.