|
Эдвин стал безработным и часто заглядывает к нам домой. Но ты не расстраивайся, говорит моя мама, он больше не кашляет так сильно. Меня это всё равно немного тревожит, ведь отец всегда твердил, что мастера-ремесленники не могут быть безработными. Боже, произносит она возбужденно, чуть не забыла рассказать: дядя Карл попал в больницу. Он страшно болен, и удивляться тут нечему, учитывая, как он жил. Тетя Розалия навещает его каждый день, но для нее будет лучше, если он умрет. И маргарин подорожал у Ирмы на два эре — ну не слишком ли? Теперь он стоит сорок девять эре, отвечаю я, потому что всегда была осведомлена о ценах, ведь я ходила по магазинам — одна или в сопровождении мамы. Только бы отец удержался в мастерской Эрстед, продолжает она, ведь он там уже три месяца, хотя работать ночами — то еще удовольствие. Ее болтающий голос мягко оплетает меня в нарастающей темноте, пока я не засыпаю сидя, с руками на столе.
Однажды вечером я, как обычно, просыпаюсь от этой позы под звон чашек и запах кофе. Сонная, я поднимаю голову и выхватываю взглядом имя в газете: редактор Брохманн. Очнувшись, я пристально смотрю на него и медленно осознаю, что это некролог. Меня словно обухом ударило. И в голову не приходило, что он мог умереть до того, как истекут два года. Я воспринимаю это так, будто он бросил меня и оставил в мире без малейшей надежды на будущее. Мама разливает кофе и ставит кофейник прямо на его имя. Пей, говорит она и усаживается на другой стороне стола. Она сообщает: Людвиг-Красавчик попал в учреждение. Мать его умерла, и за ним пришли и забрали. Да, произношу я, и снова чувствую, что мы бесконечно далеки друг от друга. Она добавляет: скорей бы у тебя появился велосипед. Осталось всего два месяца. Да, соглашаюсь я. Каждый месяц я плачу десять крон дома, десять откладываю в банк на свою старость, и еще десять остаются мне. Сейчас мне безразличен велосипед, как и всё остальное. Я пью кофе, и мама спрашивает: ты такая тихая, что-то случилось? Она произносит это резко, потому что любит меня, лишь когда моя голова занята ей одной и я не держу никаких потайных мыслей для себя. Если ты не прекратишь быть такой странной, никогда не выйдешь замуж. А я совсем и не хочу, говорю я, хотя прямо сейчас сижу и раздумываю над этим сомнительным решением проблемы. Вспоминаю о призраке детства — стабильном мастере. Я не имею ничего против мастера, это всё слово «стабильный» — оно преграждает путь к светлым мечтам о будущем. Оно серое, словно дождливое небо, через которое не может пробиться ни один жизнерадостный луч солнца. Мама поднимается. Ну, говорит она, пора спать. Завтра рано вставать. Спокойной ночи, с недоверчивым и оскорбленным видом произносит она в дверях. После ее ухода я поднимаю кофейник и перечитываю некролог. Над именем изображен черный крест. Дружелюбное лицо Брохманна возникает передо мной, и я слышу его голос: возвращайся через пару лет, дружок. Слезы падают на буквы, и кажется, это самый тяжелый день в моей жизни.
3
Я погрузилась в продолжительный ступор, который отбил у меня охоту что-либо делать. Вы спите на ходу, упрекали хозяйки, но их замечания производили на меня еще меньше впечатления, чем прежде. У меня пропало желание разговаривать с мамой. Однажды вечером Эдвин пришел с приглашением от Торвальда — я отказалась. У меня не было никакого желания танцевать с молодым человеком, который оценил мои стихи. Может быть, его отец знаком с другим редактором, который тоже умрет прежде, чем я стану достаточно взрослой, чтобы писать настоящие стихи, зрелые. Я стала часто холодеть от страха и больше не осмеливалась подвергать себя разочарованиям. Наступило лето. Когда я вечерами возвращалась домой, прохладный воздух, словно шелковый носовой платок, остужал пылавшие от печи щеки и навстречу шли молодые девушки в светлых платьях, рука об руку с возлюбленными. Я чувствовала себя одной-одинешенькой. Из девочек, собиравшихся у мусорных баков, сейчас я знала только Рут, и она всегда кричала мне: привет, — когда я проходила через двор. |
