- Я к вам-таки с поручением... От Калерии Львовны. Она вам убегать категорически не велит! Она боится, что пока ее нема, вы сбежите, и передает вам: Хосяк все одно поймает! Он ловит всех, всех, всех! Всех, кто сбегает, и всех, кто только думает сбегать! Вот она что передать-таки вам сказала. Но вы убегайте...

бегите... Я вам сам, сам помогу. И спрятать вас на время у себя в домике могу...

И... и...

Серов хотел сказать в ответ, что нет никакой возможности достать новую одежду или выцарапать со склада свою, что паспорт и деньги тоже на складе, - но вооруженный опытом только что прошедшей ночи, только вопросительно поглядел на маленького Пана. Тот снова защелкал, засвистал своим змеино-соловьиным языком:

- О мэйн готт... Ни-ни... Вы мне ничегошеньки не отвечайте... Вы послухайте, я сам вам, что надо, расскажу...

Пришел больной за накидочкой. Академ замолчал.

- Я интеллигентных мущин сразу вижу, - продолжил через минуту Ной. А что интеллигентам у Хосяка делать? Он их сразу - в дураки, в олигофрены, хи-хи.

Послезавтра я к вам зайду... - соловьиный напев ушел, остался один тихий звенящий змеиный свист, - зайду трудотерапию проводить, я ведь не Хосяк...

Амуротерапию, если позволите, проводить не могу... Так-от зайду я к вам в палату трудотерапию проводить... А будет дождь... Будет, будет! Кости мои чуют... Зайду к вам в палату трудотерапию проводить. И эти ваши психи сразу заноют: "Ной Янович, мне накидочку! И мне! И мне!" А я тут сразу и крикну: "Цыц, голота! Я коврик принес. Ну, кто хочет?" А коврики никто не захочет брать, работы много!

Они, как собаки побитые, и отойдут. А я тогда и скажу: "От новенькому я и дам!" А вы так это нехотя и, может, даже матюкаясь, пакет с ковриком возьмете. А там и курточка и штанишки, как раз на вас подберу! Вы их на другой день, как в баню пойдете, заместо чистой пижамы и белья в полотенце широкое завернете. Полотенце домашнее будет. А если санитар вдруг спросит, чего это полотенце не больничное, так вы ему и отвечайте: "Ну, хоч жопу как след вытру, Молдован Иванович". Он засмеется и отстанет, а не отстанет... Только нет, отстанет, отстанет!

Внезапно Ной Янович исчез под столом.

Серов недоуменно обернулся. Медперсонала рядом не было, больные, пользуясь отсутствием Хосяка и Калерии, а также полным равнодушием ко всему, кроме <театра> , Глобурды, валялись на солярах, ходили кругами, дрались потихоньку, обливали друг друга какой-то дрянью, кидались шахматными фигурками.

Кудрявая голова Академа вынырнула из-под стола только минуты через три.

- Уф! Собака! Думал, собака во двор забежала. Собак я страх как боюсь! А вы зачем оглядываетесь? Если будете такой нервный, вы-таки мне все испортите.

Таблетки вы пьете, чи шо? Выплюньте, сплюньте сейчас же! Вы слышите? Вы меня слухайте, слухайте, я ученый, до говна припеченный! - Ной Янович захохотал, тихо сказал: "до послезавтра", выскочил из-под стола, побежал со двора вон, покрикивая, посвистывая, заливаясь:

- Марр! Марр! Марр, яфетический призрак, - явись!

Серову стало весело. "Убежал оттуда, убегу отсюда - просто колобок какой-то!

Бегство как средство от Калерии и Хосяка? Бегство как средство от прокуроров?

Бегство как способ жизни?" Выходило - забавно, но выходило что-то не то...

Во двор вышли, зевая, два санитара, за ними шла молодая женщина-врач Полина Всеволодовна.

А Серова взял за локоток и настырно поволок в глубину двора неугомонный Воротынцев.

- Что вам сказал Академ?

- Предлагает бежать, обещает принести одежду.

- Странно. То же самое настоятельно рекомендую вам сделать и я. Да, да! Бежать!

И немедленно. Иначе вас тут угробят, инсулином или чем-нибудь другим. Вы подозрительный, вы лишний.

- Я все-таки знаком с Калерией. Да и потом.