Лист №39,9 Конечно же, у меня острый галлюциноз! Больные никуда не исчезали, по ночам с пятнами крови на подбородке не являлись. Никакие они не "волонтеры смерти".

Просто бред... Петух - вполне нормальный. Ну, делирий в крайнем случае у него.

Споили больные петьку... Так и Нилыч говорит. Цыпа... Цыпа... Сахару... Са...

Лист 400 Афанасий Нилыч... Калерия Львовна... Душечки!.. Сахарку принесли! Славно...

Лист №40000,01 Аф. Нил. куда-то собирается уезжать. Двадцатая кома. Сахару ем от пуза! Афнил - мировой парень, больница - рай! Дома жить больному старому человеку - глупость!

Трется Академ здесь. Шиш ему, шиш! А рядом еще кто-то. Кыш отсюда, хвостатый!

Лист просто Вокруг сад райский! Петушки-курочки курлычут, квохчут. Гузки повыставили! Детки малые ходят, тоже попками сверкают. Пузанчики! Ко мне! Ко мне! Вот опять пришли, сахарку принесли. Цып-цыпа-цып...

Лист больничный Чай с сиропом: пью, пью, пью... И вмещается. Куда? Неясно. Но все одно: рай, рай... Блаженство... Благо... Бла...

*** Пошатывающийся, отяжелевший от сахарного сиропа и инсулина, беспечный и дурашливо-веселый, вышел маленький китаец Воротынцев на крыльцо 3-го медикаментозного.

Домой его отпустили нежданно-негаданно. Отпустили, не дожидаясь даже контрольного тридцатого шока. Но и незачем было действия остальных шоков ожидать! Маленький китаец изменился бесповоротно. Прекратил он сетовать на судьбу, перестал думать о лекарствах и их воздействии, Хосяка называл и про себя и вслух не иначе как Афанасий Нилыч, вором его более не считал, за медицинскую безграмотность не упрекал вовсе... О Серове, вывезшем дней десять назад в Москву исписанные мелко листки, Воротынцев старался не вспоминать совсем, о юродстве и прочей чуши - забыл, о причинах собственного грубо и подозрительно оборванного леченья - думать не думал...

Маленький китаец стеснительно улыбался, перекладывал из руки в руку узелок с чисто выстиранной зимней курточкой и носками.

"Оголижопупожилого... Оголижо... голижо..." - радостно скандировал он придуманный несколько часов назад палиндром-перевертыш.

Вдруг за спиной Воротынцева со слабым треском - как автоматический зонтик - раскрылись, а затем легко шумнули в воображении сразу нарисовавшиеся широкими крылья. Послышался то ли птичий клекот, то ли озабоченное старушечье бормотанье.

"Тоже мне! Замок призраков!" - Маленький китаец ехидно сощурился, презрительно оттопырил нижнюю губу, храбро тряхнул плечами, а свободной рукой охлопал свою круглую, упругую попку, словно бы от нее, любимой, отгоняя несвоевременные, а потому, стало быть, и ненужные сейчас приключения.

Стрепет широких и мощных крыл явственно выломился из вечернего сумрака, завис позади бывшего лекаря...

Для мышей летучих как будто холодновато. Да и легче они... Да и...

Мертвый удар чем-то крепким и острым в голову, удар, пришедшийся чуть повыше затылочной ямки, прервал размышления маленького китайца, повалил его с ног.

Лекарь упал неудачно: подломив правую руку, выронив узелок...

"Прямо в точку цянь-дин... Да, чуть пониже бай-хуэй..." - бесстрастно зарегистрировал хорошо отмуштрованный мозг бывшего лекаря. Воротынцев хотел лежа на земле перевернуться на спину, чтобы глянуть в глаза той безмозглой скотине, тому безнадзорному идиоту, который так угостил отпущенного домой и уже не имеющего отношения к больнице человека.

Но тут же второй удар, пришедшийся на полтора цуня выше первого, проломил насквозь нежную черепушку лекаря, лишил его сначала остатков неразмягченного инсулином разума, а затем лишил и энергии "ци", этот разум питающей...

Во втором этаже больницы завотделением усиленной медикаментозной терапии медленно смял листы переставшего клеветать на честных людей Воротынцева и, разломив вишенку рта, усмехнулся.