Сначала петуху казалось: голос живет прямо в его голове, под гребнем. И петух бился головой о стену, крепко, до крови терся гребнем о забор. Он хотел от этого голоса бежать и прятаться, но потом понял: убегать не надо, прятаться не надо!

Голос приходит извне; как приходит, так и уходит. Надо только подчиниться ему, сделать то, что хозяйка сделать велит... Постепенно хозяйка своим голоском заменила петуху все: кур, еду, зерна, навоз...

И ему было сладко от того, что кур топтать больше не хотелось, - хотелось потоптать, подмять, исклевать нежно и строго зовущую хозяйку, хотелось почувствовать совмещение их с хозяйкой отверстий, почувствовать свое проникновение в чужую клоаку, хотелось длить проникновение долго, долго, долго.

И похоть эта все расширялась, увеличивалась, делала петуха бесстрашным и наглым, тем более, что никакой боли он уже давно не чувствовал, а кроме боли бояться ему было нечего...

И лишь иногда, когда петуху внезапно хотелось ударить в грудь самого себя, хотелось порвать широкую теплую жилу, идущую от груди к тонкой шее, - только иногда он об этой нынешней своей сдвинутости жалел. От жалости же его кидало в сон. Петух не боялся упасть во сне. Особенности мускулатуры, свойства сухожилий позволяли фалангам его пальцев автоматически сжиматься, когда он сидел на шестке, в закутке своем, внизу...

Петух почти не помнил, что с ним было раньше, но зато он хорошо и во сне и наяву видел свое будущее. Видел лежащих в палате людей, на которых ему предстоит вскорости слететь, видел их оплывшие лица, чувствовал, как продергивают их тела слабо извивающиеся вены. А перестав видеть больных, видел он какую-то красно-узорчатую, невозможную и ненужную в степи башню, видел зеленую черепицу ограды под башней, на которую ему зачем-то требовалось взлететь. Впрочем, черепица в последнее время меняла цвет: становилась розовой, становилась кроваво-красной. Меняла очертания и башня, заменялась она другими башнями - пониже, поскромней, заменялась тучными голубоватыми и тоже не виданными в степи домиками с золочеными луковками...

И тогда петух, тощий этот кур, не попавший еще в ощип, ощущал в себе прилив сил, надувались его воздушные, улучшающие подъемную силу крыльев мешки, и огромным своим, за последние дни еще чуть наросшим клювом он сбивал золотые луковки и долбил их, долбил, долбил...

Вдруг петух приостановился, замер.

Весь пыл и апломб мигом слетели с него. Он затрясся от мелкого лихорадочного страха, от предчувствия жестокого, тоже пахнущего каким-то лекарством, какими-то вонюче-затхлыми грибами, наказания. В петуха вошел голос грозно его в чем-то упрекнувшей хозяйки.

Он попытался пресечь в себе дыхание, попытался даже остановить само сердце. "За что? За что? За что?" - ударяла в виски петушиная кровь.

Но голос не повторился. Петух постоял немного на одной ноге, перед окном, выпускавшим из себя влажно-сахарный дух инсулиновой палаты, глянул на шизо-фиолетовое, уже выскочившее из-за забора солнце и, сообразив, что сегодня влетать в палату не придется, что на сегодня дан ему хозяйкой отбой, - с веселым шумом выбулькивая из себя пузырьки страха, царапая крышу когтями, соскользнул к себе в закуток. И уже там, восвоясях, заклекотал дерзко и непочтительно, заклекотал в голос:

"Сука-падла-пирожок! Сука-падла-с-мясом!.." А затем, в пику оставшейся где-то далеко хозяйке, забормотал хвастливо, забормотал низким, мужским, тоже хорошо ему знакомым голосом: "Цянь-дин, бай-хуэй... Хули-мне-эти-точки... Хули-хули?.." Эти чужие, непонимаемые, но будоражащие влажной и сладкой жестокостью слова, приятно ярили и весело злили петуха. Они же позволяли выдавить наружу, выдавить из себя хоть на время пробившие голову насквозь и вздувшие до невозможности гребень голоса команд.