|
Может быть. Потому что с тех пор, как появился Громкий, Вау редко бывает довольна, как бы Ыых ни старался. Вот разве что когда Ыых, совсем уж отчаявшись, притащил ей те камни. Белые и зеленые она съела, а полосатые разложила вокруг шкуры, чтобы красиво. И не рычала почти. Может, и на шкуру пошла бы, если бы Громкий орать не начал.
И сдался ей этот Громкий! Ведь это не он принес ей косулю, и за медом диких пчел не он лазал, и зайцев вот тоже, и камни… Он вообще ничего не приносит, орет только. А Вау ему улыбается, а на Ыыха лишь рычит. Не то что со шкуры — из пещеры гонит! Разве это справедливо? Ыых решительно отложил зайцев на землю — никуда они не денутся со свернутыми шеями! — и пошел вдоль ручья, всматриваясь в гальку. Нашел еще камни с дырками — не один, и не два, а больше. Много! Нарочно искал с дырками, чтобы на прутик нанизать. Много камней, красивые, и гремят весело, если прутик подергать. Поймал рыбу — много рыбы! На другой прутик нанизал — для Вау. Рыба Вау нравится, камни тоже. Зайцы, опять же, жирные. Может, не погонит из пещеры? Может, повезет и Громкий спать будет? …Не повезло. Громкий не спал. Но и не орал пока. Потому что Вау его кормила, а как орать, если рот занят? Ыыха Вау сразу увидела, и зайцев, и рыбу. Потому, наверное, и сильно рычать не стала — так, чуть-чуть. Ободренный таким приемом Ыых не стал показывать камни сразу, спрятал их за спиной и осторожно подкрался к шкуре, на которой раньше они кувыркались с Вау, а теперь Вау кормила Громкого. А потом — р-раз! И вытащил! Неожиданно, чтобы порадовать. Камни громко стукнули друг о дружку. Вау вздрогнула и оскалилась. А Громкий выплюнул сосок, крикнул: — Дай! — и вцепился в прутик. И отобрал — маленький, но сильный, а Ыых растерялся от такой обиды и пальцы разжал. Зарычал было — разве справедливо? Все Громкий отобрал! И Вау, и подарок, и даже слово! Ведь слово «Дай» — его Ыых придумал, давно еще, когда Вау на шкуру звал. А теперь Ыыху ни Вау, ни шкуры, и слово тоже у Громкого. Но тут Громкий стукнул камнями снова и засмеялся. И Вау засмеялась. И посмотрела на Ыыха так, как давно не смотрела, с намеком на шкуру. И Ыых вдруг понял, что если у Громкого будет много камней, то он будет ими стучать и смеяться, а орать не будет. А слов Ыыху не жалко, он еще придумает. Лишь бы Вау была довольна.
ЧТОБЫ НЕ РАЗБЕГАЛИСЬ
— Ыых! Линия пошла криво вниз, задела проведенную ранее. Ыых от огорчения стер обе и даже уголь раздавил. И тут же пожалел об этом — не об угле, его из костра можно натаскать. О линиях. Нижняя была хороша: толстая и ровная. И большая — больше длины раскинутых рук Ыыха. А теперь все заново. Но что делать, если надо? Вздохнув, Ыых взял новую головню, прижал ее к стене пещеры на ладонь выше пола и повел, сильно надавливая и оставляя жирный черный след. Тут главное, чтобы вверх не ушла, а то ведь подлезут и опять удерут! Слова — они такие. Что они живые, Ыых давно понял. Иначе как бы им удавалось постоянно разбегаться? Глаз да глаз за ними! Вот вроде бы придумал, красивое такое, самому нравится и Вау будет довольна — а чуть отвлекся, и нет его. И не вспомнить — убежало. Как глупый рогатик, которого сколько ни привязывай, а все равно перетирает плетеную из травы веревку и убегает из безопасной пещеры в лес. Словно там трава вкуснее, словно Ыых не старается и рвет ему не самую сочную. А в лесу искать бесполезно — там саблезубы. Им что рогатик, что вкусное слово — на один клык. С рогатиками Ыых давно справился: отгородил часть пещеры жердями. Жерди не веревка, их так просто не перетрешь. Загон для слов оказалось сделать сложнее. Линии — не жерди, их так просто вдоль стены не уложишь, так и норовят вкривь и вкось пойти. |
