— Кто он такой?

— Я встречался с ним всего один раз. Его зовут Ари Готтлейб, он израильский художник, довольно известен в Манхэттене. Очень симпатичный, прошел курс обучения в галерее Коркоран. Меган познакомилась с ним в Вашингтоне на какой-то выставке. У нас тогда было сложное время, как раз шли серьезные споры по поводу моделей базирования ракет МХ.

— Она изменилась после знакомства с ним?

— Да. Это было около двух лет назад. Конгресс принял решение о начальном развертывании сотни ракет в шахтах ракет «Минитмен II», а мы знали, что это трагическая ошибка, полностью противоречившая всей нашей концепции. И мы решили хоть одну ракету разместить в суперпрочной шахте с независимой системой запуска и нацелить ее на системы наведения советских ракет SS-18, не говоря уж о ракетах нового поколения. Решив так, мы бросили все силы на отработку проекта шахты Саут Маунтин, чтобы создать первую шахту независимого запуска для «Хранительницы мира», хотя и старались действовать в рамках указаний Конгресса. Другими словами, мы обманывали Конгресс. Меган ненавидела эту работу, потому что она отнимала всего меня и все мое время. Я выбивал пятнадцать миллионов долларов для создания штуки, называемой хранилищем для ключей, хотя все были против, и, поверьте мне, это было время максимальных усилий. Мне кажется, это-то она и ненавидела больше всего. Работа поглотила меня полностью и, пожалуй, в конце концов, оттолкнула от меня Меган.

— А каким образом она изменилась?

— В конечном итоге я накричал на нее (этот вечер был жив в его памяти, словно шрам, до которого все еще больно дотрагиваться), сказал, что, возможно, она и ненавидит то, что я делаю, но я все-таки делаю что-то. Хоть что-то. Во что я верю. А она сидит и бросает саркастические замечания, разыгрывая при этом отчаяние, но никогда ничего не делает и ни во что не верит. Сказал, что она слишком изысканна, чтобы что-то делать. По какой-то причине это ее действительно глубоко обидело. И после этого она изменилась. А потом мне стали сообщать, что ее часто видят с этим парнем, что они обедают в самых темных уголках города. Это и был конец.

— И когда это случилось?

— Думаю, в январе. Я уловил на подушке запах чужого одеколона. Она даже не потрудилась сменить наволочку, хотела, чтобы я все понял. Хотела сделать мне больно.

Питер вспомнил об этой последней провокации. Столько лет совместной жизни закончились последней провокацией. Как будто она выпустила по нему ракету, а ему следовало или предпринимать ответные меры, или позволить своим ракетам погибнуть в шахтах.

— Это был дешевый одеколон, — заметил Питер, — «Инглиш Лезер», представляете?

— И что произошло дальше?

Питеру так не хотелось касаться этого.

Пауза затянулась.

— Так что?

— Знаете, обстановка была очень напряженной. Я был способен…

— Были способны на что, доктор Тиокол?

— Кажется, в конце концов, я ударил ее.

Он помнил этот вечер в июне. Летняя пышная листва, полный света воздух, зеленые деревья, приятный ласкающий ветерок. Он никогда раньше не поднимал на нее руку. Питер вспомнил, как отшатнулась от удара ее голова, как опустели глаза, а лицо исказилось от страха. Меган упала на спину, из разбитого носа пошла кровь. Война с одновременным и кратковременным применением всех видов оружия — таким был конец. Она заплакала. Питер чувствовал себя паршиво, у него мелькнула мысль помочь ей, но он испугался, что вспомнит об Ари Готтлейбе и снова ударит ее.