– Вот, – сказал Старков.

Лепехин взял партбилет в руки.

«Старков Андрей Евграфович…» Год рождения… Организация, выдавшая партбилет… Фотография, печать, закорюка-подпись – все есть, чему положено быть, все стоит на своих, обведенных типографскими нитками местах.

– Клади обратно.

Лепехин вернул Старкову партийный билет.

Старков вдруг звонко расхохотался, стер тыльной стороной ладони выпорхнувшую на щеку слезу:

– Как говорил один французский дипломат – Талейраном его звали – лучший рецепт для любопытного – это, так сказать, соединить в себе французскую любезность с английской глубиной, а итальянскую ловкость с русской твердостью… Все любят разглядывать других, но никто не любит быть сам разгаданным.

Он потянулся за толстым лозиновым прутом, шевельнул увядающий костерок. Погасшая было тряпка вдруг дымно зачадила на сыром снегу. Лепехин встал, вдавил ее в наст сапогом.

– Думаешь, фриц на дым приползет? До этого ль ему сейчас? Если только случайно. Хотя без случайностей на войне… – Старков усмехнулся, начертил прутом два прямоугольника, косо стоящие друг к другу, с двух сторон пририсовал две неровные, искривленные линии. – Вот это, – ткнул прутом в один из треугольников, – штаб батальона, в деревянной избе располагался, а это, – он пририсовал к штабу небольшой квадратик, – гараж. А здесь вот – подсобка. Сарай! Вот в этом-то вот сарае я, когда вернулся с задания, в разведке был, решил переночевать. На свежем воздухе, так сказать. Оказалось, напрасно – не рассчитал я с той ночевкой. Когда ложился – кругом свои ребята были, веселые после наступления, добряги, улыбки шесть на девять, все подтрунивали, что рано я ложусь, время-то, мол, еще школьное… А когда проснулся, увидел, что у ног моих два немца сидят, автоматами мне в живот тычут, зубы скалят. Смешно, видите ли, им. Оказывается, они ночью просочились, перебили штабную охрану, захватили штаб, деревню тоже заняли – и все без единого выстрела, сукины сыны. Смеются немцы у меня в ногах, стволами показывают – снимай сапоги, мол. Сел я, сапоги стаскиваю, а сам стараюсь в дверь заглянуть – что там, во дворе? А во дворе весна… Голубое небо, солнце и хлопцы наши перебитые лежат; гитлеровцы, издеваясь, в штабель сложили – ряд вдоль, ряд поперек сверху, а потом еще ряд вдоль и еще ряд поперек. Из гаража комбатов «бантам» выкатили – новый, всего раз, наверное, ездил наш комбат на нем, краска не успела облупиться, в моторе, гады, ковыряются, завести хотят…

Скрипи зубами не скрипи, а вон какая горькая штука налицо – я в плен угодил, хлопцы – на тот свет. В голове мысль стучит – раз сапоги стаскивать заставляют, значит, разговор будет коротким – к стенке, и прощайте, товарищи! Снял я один сапог, потом стянул другой, кинул фрицам. Они обувку голенищами на свет и языками щелкают, словно на рояле. Довольны. Потом замахали на меня – живи, мол, пока, а что дальше – видно будет. Сарай заперли…

Старков замолчал, докурил сигарету, швырнул ее в снег, потом достал из запазушного, потайного кармана непочатую пачку, расколупал ее ногтем, щелчками по донышку выбил одну сигарету, протянул Лепехину, затем, выколотив наполовину вторую и сунув обведенный золотым колечком мундштук в рот, вытянул ее губами из пачки.

– Сижу, значит, я, кукую. Весна весной, а холодно, пятки примораживает. Хорошо, что еще портянки не отняли, а то совсем был бы каюк. Отыскал я в темноте конец телефонного шнура, намотал на ноги, чтобы портянки не лохматились. Жду. А фрицы тем временем пьянку устроили до чертиков, уже палят во дворе из автоматов. Ну, думаю, под пьяную лавочку пристукнут, как пить дать.