Немцы, не дойдя до овражка метров десяти, повернули. Пошли вдоль, увязая по колено в снегу, надсадно всхрипывая, сморкаясь, но, не петляя и не сворачивая с намеченного пути, двойной стежок за ними остался ровным, он будто по линейке был проведен. У Лепехина отлегло на сердце – хорошо, что гитлеровцы повернули налево, поверни они направо, могли напасть на следы, оставленные мотоциклом, заинтересоваться, спуститься по ним в овражек…

Старков проводил немцев холодными, ничего не выражающими глазами, из которых в несколько минут вытаяла, исчезла усталость, покусал зубами нижнюю губу:

– Хорошо сделали, что до овражка не дошли. Не то… – Он издал секущий звук.

– Здоровые хряки. Они нам тоже могли это самое «ц-ц-ц» сделать.

Вскоре закатилось за облака солнце и повалил снег, густой, крупный. Зима старалась утопить весну в этом потоке, в лавине студенящей липкой ваты – ни с чем другим такой снег не сравнить. Но это были слабые потуги – не та уж стала старуха зима, одряхлела она и обессилела. Но потом ожил мороз, проснувшись, он в один миг сковал землю, стянул ее ледовым обручем, и снежинки, истончаясь на глазах, падали на наст с тихим, очень похожим на стеклянный звоном. А может, им только казалось, что снег падал со звоном.

– Такая погода, она в самый раз для прорыва. – Лепехин облизал губы. – Густота, как ночью. Собственного носа не видно.

– Не рано ли?

– Подождем еще чуть.

6

Перед дорогой выкурили по сигарете – последней, больше в пачке не оставалось, и Старков, с сожалением взглянув на светившуюся в сумраке красным пустую обертку, скомкал ее, бросил под ноги, отбил в сторону носком сапога. Темнота надвигалась медленно, неохотно, и долгое еще время им из овражка была видна высота, хотя сама линия окопов исчезла довольно быстро, утонув в вечерней густоте.

– Пора! Будем трогаться. – В голосе Старкова Лепехин уловил натянутость – это от напряжения, от нервного накала. Прислушался – все ли тихо? Было тихо, лишь где-то за высотами, далеко по ту сторону, раздавалась нечастая стрельба.

– Гранаты проверь, – проговорил Лепехин спокойным голосом.

– Гранаты? Наготове гранаты. Раз, два, три… – начал было считать Старков, но Лепехин перебил его:

– Знаешь что… Всякое бывает. Вдруг меня убьют, а ты пробьешься, а?

– Не пори ерунды!

– Командир полка в Маковках – Корытцев. Майор. Запомни, майор Корытцев… Ему передашь пакет, если что; пакет вот здесь, под ремнем. – Лепехин отогнул полу телогрейки, показал, где находится прихваченный поясом пакет. – А на словах скажешь: прорыв назначен на десятое марта. Десятого марта в одиннадцать вечера… Запомнил?

– Чего ж тут запоминать?

– Поехали!

Лепехин ударом каблука по торчку завода запустил мотор, включил первую скорость, и мотоцикл медленно, трудно пополз, преодолевая крутую боковину оврага, пробуксовывая на наледях. Старков подталкивал мотоцикл сзади.

Выкатив машину из оврага, огляделись – высоты не видно, она только чувствуется во тьме – сели: Лепехин за руль, Старков верхом на коляску, пристроив одну ногу на низком порожке, другую поставив на квадратную перекладину, которой «люлька» крепилась с машиной.

Лепехин сделал перегазовку, обвыкаясь в темноте с педалями, рычагами, рукоятями и кнопками управления, – в ночи, когда даже собственный нос не виден, они казались незнакомыми, хотя и запутаться тоже было мудрено – руки и ноги управлялись с ними автоматически.