Немцы не стреляли. Оставшиеся позади окопы молчали. Было слышно, как по-бабьи слезно воет поднимающаяся поземка; снежная крупа, не задерживаясь на гладкой, отутюженной морозом поверхности поля, уносится прочь.

И справа и слева на них надвигались плотные шеренги гитлеровцев, охватывая глубоким, уже почти замкнувшимся кольцом. Лепехин понял, что допустил просчет – в темноте он въехал в горловину этого кольца, как в кувшин… Дороги назад тоже нет.

Он упрямо боднул головой воздух, затянулся им, обжигая студью горло и грудь, чувствуя, что где-то внутри, у самого сердца, рождается холодная, расчетливая, яростная злость – на самого себя, на войну, на мороз и снег, на Гитлера, на тех, кто хочет сейчас их пленить, убить.

Цепь надвигалась. Уже близко, рукой подать. Да, угодили в ловушку. Не прорваться. Старков щелкнул затвором, но выстрела не последовало, в тишине намертво отпечатался звонкий щелк бойка.

– Ч-черт, – прохрипел он. – Перекос… Дерьмо, а не автомат! – Он отщепил от ложи «шмайсера» патронный рожок, швырнул его в сторону, затем выхватил из-за голенища новый, с лязгом вставил в паз.

– Не прав медведь, что корову украл, не права и корова, что в лес зашла, – выкрикнул он. – Ну, голубчики, ближе, ближе… Чтобы было наверняка, без суеты.

Лепехин сдавил коленями бензобак мотоцикла, ощутил потряхивание – мотор, заключенный в самодельный кожух, сшитый из стального листа, был жив, он, хорошо защищенный, работал. И бак был защищен стальным прокатом – пули оставляли в нем только вдавлины.

– Обложили, а? Кренделей хотят из нас напечь, – опять заворочался Старков, звучно сплюнул, похрустел чем-то попавшим на зубы. – Страху много, а смерть одна…

Немцы по-прежнему, не делая ни одного выстрела, беззвучно, словно привидения, надвигались на них – все ближе и ближе, хорошо видимые в свете непрерывно теперь висящих в воздухе ракет. Было слышно, как повизгивает снег у них под ногами.

Осталось метров семьдесят. Лепехин тихо, про себя, уже начал отсчет, чтобы открыть стрельбу, как Старков неожиданно вывалился из коляски, распластался на снегу, достал из кармана гранаты, воткнул в снег три рожка-магазина.

– Рви вперед! Я прикрою, – негромко сказал он. – Слышь?

Лепехин словно прикипел к сиденью мотоцикла. Он не двигался, он даже не повернул головы.

– Рви вперед, в прогал!.. Я прикрою… Ну! – вдруг озлясь, выдохнул Старков, поднял автомат, но тут же опустил, стукнул кулаком по снегу. – Ну! Рви вперед. Я же стрелять не смогу, пока не уедешь. Ну! У тебя пакет! Ну! Как человека прошу.

Он лежал на снегу, плотно вдавившись в него грудью, животом, коленями, став плоским, и Лепехин поверил в его прикрытость, защищенность. Сержант видел в мерцании ракет, как влажно поблескивали белки старковских глаз, в притеми раскрытого рта слабо белели зубы. Лепехин был готов заплакать, он понимал свою слабость и беспомощность, свою привязанность к пакету, о котором он неосторожно сказал Старкову, он понимал, на какую жертву идет ради него Старков, он знал еще также, что обязан доставить этот пакет майору Корытцеву.

Услышав, как рядом забился старковский автомат – цепь мгновенно поредела, и в ответ вспыхнуло светящимися точками поле, – выдернул из люльки ППШ с иззубренным пулями прикладом, отбросил в снег пробитый диск, вставил новый, и руль мотоцикла заплясал под ложей автомата в такт выстрелам.