– Свой, говоришь? Откуда пришел? – простудно прошепелявил он.

Лепехин показал головой на снеговую равнину, распластанную за деревенской околицей, на растворенную в туманной пелене далекую высоту и поле, где остался Старков.

Высокий быстро взглянул на Лепехина, и в этом коротком взгляде Лепехин уловил затаенный вопрос, а может, проскользнуло и уважение.

– Отведите меня в штаб, – попросил Лепехин. – Мне в штаб нужно.

Высокий ковырнул большим пальцем у себя в зубах, в глазах его промелькнула непонятная хитрая усмешка.

– В штаб говоришь?

– Да. К майору Корытцеву.

Высокий затянулся самокруткой, выпустил из ноздрей слоистый хвост дыма, разогнал его ладонью.

– Пусть будет в штаб. Семенченко! Каладзе! Отведите задержанного в штаб.

Каладзе согласно кивнул. Лепехин шагнул вперед, к высокому.

– Следы, между прочим, моего мотоцикла…

– Не беспокойся. Найдем. – Высокий с сожалением поглядел на цигарку, которую зажимал в пальцах, затянулся еще раз, в последний, передал ее Каладзе. – Доставить в цельности-сохранности.

В голосе его не было ни доброты, ни тепла, ни участливого сочувствия – бесцветный ровный тон.

– Может, я сам? – спросил Лепехин.

– Не положено! – Зычен голос у грузина Каладзе, зычен, ничего не скажешь. Холодом пробило от его слов. У Лепехина враз обметало рот гадливой пороховой кислотой. Он попытался вспомнить – видел кого-либо из этих людей в штабе бригады или же не видел? Лица были незнакомы – выходило, что не видел. Может, прибыли с последним пополнением и он не успел еще с ними повстречаться?

– Ты того… Бежать не вздумай! – угрюмо предупредил его грузин и устрашающе ощерил белые красивые зубы. – Не то… Сразу девять грамм промеж рогов. Понял?

– Товарищ гвардии ефрейтор… – пискнул Семенченко.

– Хватит болтовни! – прикрикнул высокий. – Марш в штаб!

Двинулись вдоль улочки – Лепехин посредине и чуть впереди, Семенченко и Каладзе – поотстав на шаг. Деревня по-прежнему была пустынной; примчавшийся откуда-то суетной ветер теребил сорванный с одной из крыш лист железа, ржавый, с облупившейся краской, раскачивал его на вывернутом гвозде с жалостливым скрипом. Когда ветер усиливался, скрип становился громче и протяжнее. Едва порыв уходил, скрип затихал. Этот звук, если не считать крахмального хрумканья снега, сопровождающего их шаги, да дыхания, был единственным живым звуком в деревне. Все остальное молчало – непохоже было, что в этой деревне мог разместиться полк.

Так они шли минут пять. Каладзе вдруг спросил совсем без акцента:

– Это ты там шум-гам у немцев устроил? А? Иль не ты?

Лепехин не ответил. Каладзе такое молчание разозлило – он ткнул сержанта в спину.

– Шагай живее. Кто знает, может, ты не красноармеец, может, кто-нибудь еще… Власовец, например. А что? Может быть… Два дня назад мы такого выловили, приняли за разведчика, а потом шлепнули.

– Напрасно ты так, – вступился за Лепехина Семенченко.