Как же тогда, скажите на милость, он сможет вернуться домой?

22

Что-то твердое и теплое ткнулось в руку Трэвиса. Он машинально сжал пальцы. Глиняная кружка с мэддоком. Благодарно кивнув, он поднес ее к губам и сделал несколько глотков. Удивительный напиток снова произвел на него поистине магическое воздействие: по жилам разлилось тепло, в голове прояснилось,  а паника отступила, хотя на душе по-прежнему было муторно. В глазах сидящего рядом с ним Фолкена читалось откровенное беспокойство.

— Тебе нехорошо, Трэвис Уайлдер?

Тот потряс головой, прогоняя остатки тумана в мозгу. Что может ответить на такой вопрос человек, за одну ночь потерявший лучшего друга, дом и весь свой мир?

— В обморок не упаду, если ты это имеешь в виду, — буркнул он.

Бард, видимо удовлетворенный ответом, упер локти в колени, обхватил руками подбородок и задумался, изредка почесывая скулу. Когда он наконец заговорил, трудно было понять, обращается он к Трэвису или просто рассуждает вслух.

— Так вот загвоздка в чем: ты из другого мира! Что ж, слыхивать мне доводилось о таком, хотя, признаюсь, сам не ожидал с живым примером я воочию столкнуться. Не буду отпираться я и в том, что чужака в тебе почуял сразу. И дело тут не в облачении твоем и странной речи, а совсем в другом. Иного мира на челе твоем печать, как белую ворону в черной стае, поверь мне, друг, издалека видать.

С помощью мэддока мыслительные способности Трэвиса более или менее пришли в норму, и он умудрился даже слабо рассмеяться.

— Белая ворона, говоришь? — повторил он. — А ты знаешь, когда я тебя увидел, друг Фолкен, то подумал о тебе примерно то же самое! Только я тогда еще не знал, что это твой мир, а не мой. — Все еще дрожащей рукой он поставил рядом пустую кружку. — Ну ладно. Раз уж я действительно попал в чужой мир, у меня остался только один, последний, вопрос: что я здесь делаю?

— Хороший вопрос, на который я бы тоже не прочь узнать ответ, — откликнулся бард. — Вот что я тебе скажу, Трэвис Уайлдер. Скоро рассветет, а я рассчитывал выйти сегодня пораньше, потому что путь мой далек и долог. И все же, думается мне, время на то, чтобы выслушать твою историю, не окажется потраченным напрасно. Если, разумеется, ты пожелаешь поделиться ей со мною.

Несмотря на все его странности, было в Фолкене нечто такое, что позволяло Трэвису чувствовать себя в его обществе легко и непринужденно. Вдобавок ко всему, кроме барда, у него на данный момент не имелось ни единого друга во всем мире. Этом мире, во всяком случае. От тоски и одиночества в горле образовался ком. Он сделал над собой героическое усилие и сглотнул.

— Хорошо, друг Фолкен, — кивнул он. — Быть может, тебе удастся найти всему этому разумное объяснение, потому что я точно ни хрена не понимаю.

Пока он излагал в подробностях события минувшей ночи, макушки деревьев из серебристых сделались золотистыми в лучах взошедшего светила. Рассказ в немалой степени облегчил Трэвису душу — как будто, поделившись с другим, он переложил на его плечи и часть давившего на нее груза. Он честно поведал Фолкену все, умолчав лишь об одном — сам толком не понимая, почему так поступил. Возможно, воспоминание об этом эпизоде было слишком тревожащим, слишком интимным, если можно так выразиться… Как бы то ни было, он не стал говорить своему новому знакомцу о том, как Джек в последний момент схватил его за руку и как ее охватило огнем, словно от удара молнии.

Фолкен слушал внимательно, лишь изредка прерывая рассказчика, чтобы уточнить значение тех или иных незнакомых слов, — таких, как «грузовик» или «телефон».