|
Губы почти бесцветные. Около носа и на подбородке высыпали прыщики, так же, как в детстве, когда она десятилетней девочкой со слезами на глазах жаловалась на свое отражение в зеркале, окружив себя бесчисленными средствами для проблемной кожи. На нее невозможно было злиться, когда она лежала так с приоткрытым ртом и прыщиками на носу. Когда она повернулась и пробормотала что-то во сне, Арне отпрянул, потом сделал вид, что только вошел, громко топая. Анне резко приподнялась:
— О, привет, пап. — Привет. Все, что накопилось на душе за время ее отсутствия, сейчас застряло комом в горле. Он заметил на ее лице слабую попытку улыбнуться, несмотря на измотанный вид. Арне был рад, что она была одна, без своего ухажера. — Я заснула… — Наверное, не высыпалась последние дни? Волнение этих дней сменилось чувством облегчения, когда он обнаружил ее дома в целости и сохранности. Однако теперь Арне смотрел на дочь с упреком. — Ты так считаешь? — Она зевнула и потянулась, а потом с наигранным безразличием откинулась на диванные подушки. Арне начал злиться. Ее тон, ее жесты, ее поведение — все это было безответственным, более того, провоцирующим, особенно этот номер с исчезновением, который просто выбил его из колеи. — Где ты была? Она вздрогнула. Арне на самом деле не хотел, чтобы это прозвучало так жестко. — Ну, папа… — Ты посреди ночи уезжаешь из дома с каким-то незнакомцем, не оставив даже записки. Не позвонив… И пропадаешь днями! — Арне старался говорить спокойно, не нагнетать обстановку, не выходить из себя, не свирепеть, не говорить и не делать того, о чем потом пожалеет, но он слышал, как дрожит его собственный голос, ощущал волнение, как будто только сейчас осознал, как переживал за нее. — Но папа… — Она как будто не понимала, почему он так возмущен. Улыбка исчезла. Она отбросила с лица прядь немытых волос. — Ты хочешь сказать, что переживал за меня? Переживал… Она так это произнесла, словно переживать за свою дочь, которая исчезла на несколько дней, ничего не сказав, было чем-то неописуемо абсурдным, на что мог быть способен только старый безмозглый осел. — Ты могла бы дать о себе знать, позвонить! Я даже в полиции был! — В полиции?.. Боже, папа! — Равнодушие и строптивость, которые Анне пыталась изобразить, сменились возмущением, перерастающим в жесткое сопротивление. Он этого не хотел, но именно так получалось. Слишком часто. — Где ты была? — С таким подходом, папа, не думаю, что я тебе что-то скажу. — Я не прошу многого. — Мне двадцать с лишним лет, папа. Я могу сама о себе позаботиться. Мне не нужен отец, который ходит за мной по пятам и заламывает руки, если меня нет дома в десять! — Я просто хочу хоть каплю уважения к себе. — Да. Да! Прости, хорошо! — Похоже, она действительно сожалела. Но начавшуюся ссору уже нельзя было просто забыть. Они слишком быстро доходили до такого состояния, когда уже не могли спокойно разговаривать друг с другом, а переходили на крик. Сейчас Арне уже даже не злился, он был в замешательстве. Более того, он задумался о том, прав ли был, начав этот разговор. Она же была дома, цела и невредима. Он посмотрел на нее и попытался увидеть женщину, взрослую дочь. У него не было права решать, как должен жить взрослый человек, так, во всяком случае, гласит буква закона. И тем не менее он стоял сейчас перед ней как судья и требовал объяснений. Ватне сожалел о сделанном, он с радостью переиграл бы сейчас эту сцену, другими словами, другим тоном. А теперь он просто не знал, как им снова начать нормально общаться друг с другом. |
