Она одна во всем мире знает мое истинное имя, которое теперь надежно погребено под саркофагом забвения.

А потому стремлюсь на шепот, зовущий и манящий; черные крылья, несущие по ветру, затмевают собой небо.

А затем… щемящая и глухая пустота.

Видения исчезают, сменяясь слепым ощущением заслуженного наказания, но я не знаю преступления. Не могу вспомнить и не уверен, что желаю этого. Отречение и усталость дыханием прошлого доносятся из глубины веков, забивают мысли расплывчатыми очертаниями, пляшущими тенями в сгустившемся мраке.

Извожу себя, опутанный тревожными и мучительными сомнениями. Не могу найти скребущее изнутри знание о канувших в вечность событиях.

И все чаще задаю себе один вопрос.

Мое забвение — искупление или освобождение?

С досадой отбрасываю неясные образы, не поддающиеся разумению, и с раздражением возвращаюсь к тому, что не дает покоя здесь и сейчас, к тому, что в моих силах понять и контролировать.

Язык, на котором говорит Тео, кажется недостаточно чистым, но красивым и изящным. Иногда в связке произносимых слов проскальзывают грубые созвучия, мешающие слуху, нарушающие мелодию. Пытаюсь вспомнить позабытый язык, тщетно терзая свою память.

Я говорил на нем. Обрекал свои мысли в слова и владел письменностью.

Злюсь, не в силах уловить ускользающие смыслы.

Ищу, цепляюсь за слова, выискивая среди них те, что могли бы указать мне на Ключ. Прислушиваюсь к разговорам на улицах, рассматриваю вывески, обвожу взглядом угловатые буквы. Трачу время бесцельно, понимая, что ничего не выйдет. Я следую не тем путем.

Необходимо просто вспомнить.

Существо, чей разум пронесся над мириадами временных циклов, не может не знать языки земного мира.

Я помнил их все когда-то. Алфавиты и иероглифы, вязь и рисунки. Каждый звук, произнесенный губами человека, имел значение, обнажал свою суть.

Мне стоит лишь найти Ключ, который откроет забытое знание. Ключ языка, на котором говорит девчонка с глазами-каштанами и темно-шоколадными волосами.

Нахожу ее в полупустом кинотеатре.

Дешевый дневной сеанс, из целого зала занято лишь несколько кресел. Тео сидит посередине длинного пустого ряда рядом со своим другом, долговязым лопоухим парнишкой.

Гейл. Учится с Тео в одном классе. Не вызывает у меня никаких эмоций, кроме равнодушия.

Неожиданно для всех сдружились — худая и взъерошенная Тео, неразговорчивая отличница, носящая на носу очки, и Гейл, тугодум, часто опаздывающий на уроки и взявший в привычку перед дверями класса списывать домашние задания с аккуратных тетрадок своей приятельницы.

Дружат давно, с младшей школы — конечно, вызывая насмешки у старшеклассников. Таких, как они, одинаково не любят, считают неудачниками, с ленцой отвешивая унизительные подзатыльники.

А иногда загоняют к мусорным бакам и угрожают складным ножом.

Невольно сдвигаю брови, сжимая губы.

Прошел год, и старая собака Тео, вернувшаяся с Той стороны, все еще жива. Наблюдаю за коричневой Нитью ее жизни с завидной периодичностью. Истончается, слабо теплится, отведенное ей время неминуемо иссякает, не по редкой капле, а будто тонкой струйкой сочится.

Вмешиваться не планирую, достаточно и единожды нарушить порядки мироздания, облекая на себя гнев тех, чьи образы почти стерлись из моей памяти.

А я преступил неписанные законы дважды.

Избежавшие расплаты обидчики Тео ожидаемо отступили, позабыв свои дурные намерения. Лишь опасливо перешептывались в коридорах школы, когда она проходила мимо. Не заговорили с ней ни разу за прошедшее время, не дразнили и опускали взгляды, встречая на своем пути, заодно позабыв и о существовании ее непутевого друга.

Спасли себя тем самым, не подозревая, что вторая попытка поиздеваться над Тео закончилась бы так и не успев начаться.