Оно теплое и кажется живым, точно не существует отдельно, а является частью меня. Вся красота мира сосредоточена в его идеальных штрихах. Взгляд скользит по изогнутому лезвию, наслаждаясь игрой слабых солнечных лучей на самом острие. Свет будто притягивается к Косе, собирается близ воздушным водопадом, низвергаясь по сверкающему металлу.

Завораживающе прекрасно.

Первозданная чистота и выверенность линий кажутся пределом совершенства. Сжимаю древко почти до боли.

Мой давний друг, мое искушение. Слабость, дарящая мне силу.

Мы связаны столько, сколько существует реальность под переменчивым небом. Нам было суждено вместе вынырнуть из волн вечного эфира, придя в этот мир, вместе же суждено меняться вслед за установленным непостоянством этой вселенной.

По телу проходит дрожь, дыхание перехватывает, невыносимое терзание на миг охватывает горло, сжимая его невидимой когтистой лапой.

Все еще помню, как пальцы дотрагиваются до смычка. Кисть расслаблена, в пальцах дрожит нетерпение. Левая рука держит гриф, наклоняю голову, прикрывая веки. Слабый теплый ветер мягко играет длинной челкой.

Длинным движением касаюсь струн и замираю, разливая музыку подобно солнечному свету.

Скрипка поет в моих руках, я ощущаю музыку кожей, живу ею, вдыхаю, заполняя себя до предела — и сам словно становлюсь мелодией.

Ей, светловолосой человеческой девушке, нравилось, как я играю. Помню слезы, застывшие в голубых, как небо, радужках. Ее глаза мерцали трепетом, когда Она смотрела на меня, создающего для нее целые вселенные.

Я дарил Ей прозрачные озера, наполненные кристально чистой водой, и воздушные, сотканные из облаков, города невиданной красоты; возносил над лесами, тянущимися до горизонта, и показывал края, где рождалось солнце. Преподносил Ей священные, скрытые от людских глаз горы и неизведанные источники, бьющие прямо в небо.

Купал Ее в предрассветных сумерках, закутывая в багрянец восходящего солнца.

Я рождал для Нее мир заново, лишь бы увидеть восхищение на прекрасном лице.

И собственноручно загнал себя в хитроумную ловушку, жестокую и изощренную сладкой пыткой.

Страсть и граничащая с безумием любовь — я читал это в Ее глазах, не сомневаясь в том, что вижу. Ни единого сомнения, никогда.

Глупец, забывший свою сущность, отринувший свое естество ради скоротечной любви человека.

Ей нравилось, как я играю. А потому самая прекрасная мелодия, сотканная из боли, была моим Ей последним подарком.

Полы плаща взвиваются под порывами ветра, длинные волосы взлетают за спиной.

Делаю взмах Косой, разрезая ветер острым лезвием.

Мое наследие превратилось в смертоносное орудие. Я сам стал смертоносным орудием.

Тео спрашивает — кто я? — и не дожидается ответа.

Молчание затягивается, тишина становится звенящей и плотной, ощутимой покалывающей кожей.

Тео медленно поворачивается, смотрит прямо в мое лицо, растерянно моргает и замирает. Влажные пальцы стискивают мою неподвижную, словно онемевшую ладонь.

В полутьме комнаты лицо ее выглядит беспомощным, но не замечаю и капли возможного страха.

— Я думала, что схожу с ума, — говорит Тео, не отводя взгляда. Глаза нездорово блестят, изучая меня. Выдерживаю ее взгляд с невообразимым трудом, ощущая свинец в груди, когда-то бывший моим сердцем.

— Ты ведь существуешь, правда? — почти мольба, а я вновь не нахожу ответа. Произнести хоть слово кажется чем-то невыполнимым. В горле будто песок — молчу, потому что боюсь озвучить правду, в которой сомневаюсь.

Тео теряется, не дождавшись жизненно необходимых ей слов, мое молчание опускается на ее плечи, придавливая. Взгляд ее мечется, уходит в сторону. Бескровные в ночных сумерках губы сжимаются, а пальцы дрожат в моей руке.