Любовь и космос… Правил для взаимоотношений не было, кроме одного: исключается все, что ослабляет душевно или телесно.

Может, этим была ущербна любовь Дана и Ксены? Это он просмотрел? Нет, не просмотрел: не было ослабления. Не манкировали они делами, обязанностями, товарищами, все исполняли на высшем астронавтическом уровне; отношения со всеми были корректно‑теплые. Правда, был налет. Привкус… И скафандр Дан надевал будто не для выхода в космос, а для нее (а Ксена – для него) и проводил часы в рубке или в обсерватории как бы не для расчета орбит, не для точных измерений, а во имя любимой. И она проверяла действия корпускулярного излучения Альтаира на грибки, бактерии, вирусы, просиживала вечера за пультом вычислительного автомата тоже как бы не для познания, а для Дана, от избытка любви к нему. Товарищей по экипажу, да и Арно, это развлекало, иногда – очень редко – раздражало; но их самих он не мог упрекнуть ни в чем.

«Ненормальное психическое состояние», – вспомнил он фразу из вердикта комиссии, усмехнулся. При виде Дана, там, у Альтаира, ему не раз приходило в голову: не есть ли наиболее нормальным состояние именно его – глубоко и уверенно любящего человека, – а не прочих, благоразумно сдерживающихся? Эти двое жили будто в более обширном мире: он включал в себя реальность как часть.

И эта Одиннадцатая планета, самая благополучная из всех… Кто знает, где тебя ждет смерть! Разве сравнишь ее с тремя ближними – расплавленными каплями, окутанными тысячеградусной галогенной атмосферой. Или с двумя следующими – мирами мрачного хаоса, извержений, сотрясений хлипкой коры. Или с Шестой, юпитероподобной, с затягивающими газовыми воронками; в одной бесследно пропал Обри, планетолог – ив его смерти никто не упрекнул командира по возвращении. Строго говоря, и Дана следовало направить на первую шестерку планет, а Ксену, биолога, на Одиннадцатую с ее кислородной атмосферой. Но не одну, разумеется. А с кем? Вот то‑то: с кем?.. Арно долго размышлял, прежде чем объявил состав групп и график работ. И не было в этом решении слабости, не было! Поступить иначе – значило больше создать проблем, чем разрешить.

«Стоп!» Арно остановился, огляделся. По‑прежнему низкий берег, волны, ветер.

Белые скаты ангаров‑цехов еле виднелись за лесом. Отмахал по кромке километров пять, думая успокоиться. А вышло наоборот, растравил душу, вспоминая, доказывая себе, что прав.

Был бы прав – если бы не погиб Дан, не тронулась рассудком Ксена, если бы Одиннадцатая не осталась «белым пятном». Ведь что‑то там все же стряслось – вопреки его прогнозам. Не получается ли, что он теперь подбирает доводы для самооправдания?

– Настолько ли ты уверен в своей правоте, что – доводись снова решать – решил бы так же?

– Нет, не настолько. Слишком велика потеря. И слишком жестоко наказание.

Он повернул обратно.

4. КСЕНА

Она ждала Арно на разъездном дворе обучаемых автовагончиков.

Она встречала здесь, на севере, третью весну. В этом месте, на комбинате управляющих кристаллоблоков, люди не заживались. Освоят интересные тонкие операции, вроде образования кристаллических затравок‑«генов», поработают на регулировке блоков персептронной памяти, где от операторов требуется художественный вкус и точный расчет, потом передают свой опыт новеньким – и дальше в путь. Все‑таки север, места хоть и обжитые, но ветреные, неласковые; вся экзотика их сводится к многосуточным летним дням да таким же ночам зимой.

И еще – здесь мало творческой работы. Технология изготовления кристаллоблоков давно отлажена, автоматизирована, спрятана под колпаки и в камеры, в них в атмосфере горючего гелия и паров веществ затравки‑«гены» обрастают сотами кристалликов, в которых ионные пучки вписывают нужные схемы.