Побывавшие в воде торопливо плыли к берегу, бежали занимать очередь.

После третьего круга Берн выбился из сил. Он отбежал в сторону, крикнул:

– Ило, сменяй! – и прыгнул в пруд.

Зеленая, напитанная солнечным теплом влага сомкнулась над ним. По дну скользила переливчатая тень. Берн вынырнул у противоположного берега, слыша, как позади командует Ило:

– Хватит, все на берег, сушиться! Водорослями скоро обрастете:

Кто‑то из «орлов» крикнул тонким голосом:

– Аль, вылезай сушиться, а то водорослями обрастешь!

Он усмехнулся, лег на воде, раскинув руки: неугомонны, чертенята!

С командой «орлов из инкубатора» он встретился в самаркандском музее.

Берн блуждал по прохладным залам среди обилия экспонатов – отрывочной памяти о том, что стало далеким прошлым. Механизмы, макеты, осколки, чучела; все сопровождено надписями, которые мало что ему объясняли. Вот двухфутовый металлический шар с усиками‑антеннами, как у жука‑долгунца: подпись – русское слово латинскими буквами «Sputnik». Обгорелое, побывавшее, видно, в переделках устройство на гусеничном ходу, с поворотной зеркальной антенной и лесенкой от кабины. Неровный скол на темном кристалле с переплетением жилок и слоев – образец кристаллической жизни с планеты у Проксимы Центавра.

Заспиртован в банке трехглазый зверек, похожий на тушканчика, но с фиолетовой кожей, – представитель подземной фауны Марса. В соседнем зале пробирка на стенде, в ней темная маслянистая жидкость, подписано: «Нефть».

Рядом кусок антрацита, подпись: «Уголь». Берн поискал глазами дополнительные надписи: откуда нефть и уголь, почему их выставили в музее, с иных планет, что ли? Ничего не нашел.

Так он пришел в сумеречный зал со сферическим потолком. Здесь не было экспонатов. Середину зала занимал восьмиметровый матовый шар, поставленный на манер глобуса – с наклоненной осью. Вокруг аудиторным амфитеатром шли сидения. На них вольно расположилась небольшая группа детей в возрасте семи‑восьми лет. В центре подвижная кафедра, похожая на кинооператорскую люльку, возносила на уровень шара плотненького узбека с круглым лицом, иронически сощуренными глазами в цветастой тюбетейке. В руках он держал клавишный пультик и указку. Берн тихо присел внизу.

– Итак, – начал лектор, – вы отправились в путешествие по Земле, в первый осмотр своего большого дома. Вы многое увидите, многому научитесь. Очень многое надо знать и уметь, чтобы стать хозяевами в своем доме… Меня зовут Тер, сегодня я дежурный по музею. Я постараюсь помочь вам преодолеть ту тянущуюся от пещерских времен мелкость представлений, по которой получается, что моя местность – это где я обитаю, от дерева до ручья или от горизонта до горизонта, а остальные места «не мои» и поэтому хуже, неинтереснее; что мои близкие – это люди, с которыми я связан родством и бытом, а остальные люди все – неблизкие, их жизнь незначительна и неинтересна; и, наконец, что мое время – это время, в которое неповторимый «я» живу – а иные времена несущественны, неважно, что там было и будет.

Такие полуживотные представления всегда крепко подводили людей. По простой причине: они неверны. Наш дом – это весь мир; и не только Земля, но и Солнечная, Галактика… Даже из Метагалактики тянется к нам связь причин, но это вам еще не по зубам, рано. Наше время – это все время, какое помним и можем представить, не только прошлое, но и будущее. И наши близкие – все люди на Земле и в Солнечной. А если встретятся иные разумные существа во Вселенной, так и они тоже.

Разумные существа – а что это, собственно, такое? Мы считаем разумными себя – лично себя побольше, других поменьше. Но всегда ли мы разумны? Как это определить? Я скажу вам критерий, и будет хорошо, если вы усвоите его надолго.