|
Его сила в том, что он делает все, что ему вздумается, говорит, что в голову взбредет. Тем летом в Грассе завтракаем мы на террасе у моря, и вдруг он оглядывает меня с головы до ног, точно в первый раз увидел, и говорит маме со своим обычным безмятежным и развязным видом: «А твоя дочка ничего, я бы охотно ею занялся». Я засмеялась, мама тоже, а он улыбнулся, и все, больше он на меня не обращал внимания; а неделю спустя, на пикнике тот высокий красивый парень, похожий на викинга, он пил как бездонная бочка, что для него девушка, он взял меня, как‑то не глядя и не глядя отшвырнул. На следующий вечер в баре я подошла, улыбаюсь ему, а он смотрит на меня ледяными глазами и поворачивается ко мне спиной, а спина такая широкая, такая широкая, точно стенка. Ужас. Бедная сучка, я тобой попользовался, а теперь катись, сама знаешь куда. Углы ее рта опустились, и она подумала с беспредельной тоской: сколько их с тех пор у меня перебывало.
Она натянула чулки; я должна была бы брать деньги, как проститутка, и совать их в чулок, в этом хоть был бы какой‑то смысл. Она надела сапожки и с отчаянием посмотрела на давидов стол, на конспекты лекций Граппена. Она захватила их, чтобы перечитать и «не терять времени». Очередное алиби. Когда я в комнате Давида, я думаю о нем, о себе, о нас. Она села, комок подкатил к горлу, она подперла щеку ладонью, поставила локоть на стол. Меня тошнит не от какого‑нибудь рвотного корня, а от собственной жизни. В дверь робко постучали. Брижитт крикнула! «Войдите!» – повернулась всем телом и увидела смуглое, юное, грустное лицо, показавшееся в щелке двери. – Давид? – Входите. Парень не решался открыть дверь шире. Она не могла его разглядеть, так как лицо его тонуло в полумраке коридора, но ей показалось, что он молод, красив и чем‑то удручен. – Его нет? – расстроенно сказал парень. – Он через пять минут вернется. – Ладно, я подожду его. Дверь захлопнулась. Что он, чокнутый что ли, этот парень. Она поднялась и открыла дверь. Парень стоял, прислонясь к стене. – Да войди же, – сказала она. – Что ты в коридоре стоишь? Он в сомнении глядел на нее. Красивая девушка, и говорит с ним довольно любезно, но это тыканье его оскорбило. Если он араб, это еще не значит, что с ним можно обращаться так вольно. – Благодарю вас. Мне и здесь вполне хорошо. Она сделала нечто невероятное, она взяла его за руку. – Да войди же, – сказала она живо. – Давид не ревнив, если тебя это смущает. Абделазиз прирос к полу. Она видела его впервые и обращалась к нему на ты. Она говорила о Давиде, как о любовнике, и она приглашала его войти в комнату. И она взяла его за руку! Но это была не шлюха, совсем не похожа, лицо свежее, не намазанное, и в глазах никакой наглости. – Ну, давай входи, – засмеялась она. – Или ты боишься, что я тебя изнасилую? Он откликнулся робким смешком и последовал за ней. Ничего не понять, девушка и позволяет себе подобные шутки! Брижитт закрыла за ним дверь и села на стул. – Садись. Он опустил глаза и смущенно осмотрелся. В комнате был всего один стул, занятый девушкой. – На кровать, – сказала Брижитт. – Вы позволите? – Ну конечно, я позволю, и я позволю также, чтобы ты говорил мне ты, – сказала она, улыбаясь. Он посмотрел на нее с извиняющейся улыбкой и опять опустил глаза. Брижитт положила на колени конспект лекций Граппена и сделала вид, что поглощена чтением. На парне были черные вельветовые брюки и кожаная куртка, из‑под которой выглядывал рыжий свитер в крупный черный рисунок. Парень был умытый, кожа матовая, глаза очень темные, иссиня‑черные волосы кудрявились и блестели от дождя. Он и правда очень мил. Совсем не похож на давидовых дружков. |
