– Молодец, что пришел так скоро. Как жизнь?.. Плохо? – сказал он вопросительно, глядя в озабоченные глаза Абделазиза.

Брижитт заворочалась на своем стуле. Он мог бы все‑таки обратить внимание на мое присутствие.

– Плохо, – сказал Абделазиз, – у меня неприятности.

Мне он, конечно, ни словом не обмолвился, неприятности – дело мужское. Рассказ об этом предназначается Давиду. А я? Что я тут? Я становлюсь злюкой, подумала она тотчас, у меня комплексы, всюду мне чудится унижение. Ну не ужасно ли, что ощущение моральной ущемленности возникает у меня только потому, что моя плоть не реагирует как положено? И вдобавок я сосредоточена ни себе, я никого не слышу. Давид сразу заметил, что у Абделазиза удрученный вид. Я, конечно, тоже это увидела, но тотчас забыла, погрузилась в мысли о себе, в свою собственную историю, в свой «случай», размечталась о платонической привязанности. Она сделала над собой усилие и прислушалась к рассказу Абделазиза. Ошалеть можно от того, что он говорит, увольнение, история с Юсефом. В сущности, мы тут в общаге варимся в собственном соку, живем в тепличной атмосфере. У нас есть все блага: свет, тепло, комфорт, кормежка, надежное положение, книги, отцовские деньги. Но стоит высунуть нос из этого мягкого футляра, не выходя даже из студгородка, здесь, на стройке начинается настоящий мир. Тут не жди пощады, люди грызутся между собой. Идет свирепая борьба.

– Предположим, ты вернешься к себе, – сказал Давид, – что они тебе сделают, его родичи?

– Они будут меня судить и, конечно, признают виновным.

– И тогда?

Абделазиз моргнул.

– Изобьют, если не хуже.

– Хуже?

Абделазиз покраснел, бросил спущенный взгляд на Брижитт и сказал, не глядя:

– Я молодой. Я живу в холостяцком лагере.

Давид сжал губы.

– И потом я должен буду ежемесячно платить определенную сумму. В принципе, пока Юсеф устроится на работу. Но на деле бесконечно. Всегда найдется предлог растянуть.

– А твои товарищи разве не могут защитить тебя?

– О, конечно!

– За чем же дело стало?

– Это гнусные типы, понимаешь. Полугангстеры, полутихари. Я не хотел бы, чтобы моим товарищам досталось из‑за меня.

Они помолчали, потом Давид сказал;

– А я могу тебе помочь?

Абделазиз колебался.

– Давай, выкладывай! – сказал Давид. – Чего ты мнешься!

– Ты мог бы сходить в лагерь за моими вещами, – сказал Абделазиз. – Тебя‑то они не тронут. Ты француз.

Давид сказал решительно:

– Завтра схожу. Сегодня я никак не могу. На вечер намечено важное мероприятие, нужно его подготовить.

Абделазиз покраснел.

– Что‑нибудь не так?

– Я благодарю тебя, – сказал Абделазиз. – Но без чемодана меня не впустят ни в одну гостиницу. Где же я проведу ночь?

– Пошли, – сказал Давид, – есть выход получше, чем гостиница.

Он открыл ящик стола, вынул ключ, потянул за собой Абделазиза в конец коридора и там отпер дверь. Это была точно такая же комната, как и та, из которой они только что вышли.

– Вот ты и дома.

Абделазиз покраснел и огляделся.

– Здесь очень хорошо, – сказал он смущенно, – только, знаешь, у меня на это никогда не хватит денег.

Давид расхохотался.

– Какие деньги, ты спятил!

Абделазиз глядел на него, не понимая.

– Но она же принадлежит кому‑то?

– Точно, – весело сказал Давид. – Комнаты в общаге принадлежат некоему государственному учреждению, которое носит благозвучное название Университетской организация и сдает их студентам за 90 франков в месяц.

Абделазиз огорченно помотал головой.