Абделазиз огорченно помотал головой.

– Ты понимаешь, Давид, я не могу потратить на это девяносто монет. Я безработный.

– Речь и не идет ни о каких тратах. Ты здесь будешь совершенно неофициально.

– Нет, это не честно, – сказал Абделазиз с сомнением в голосе.

Давид расхохотался с мстительной радостью.

– А увольнять со стройки без предупреждения это честно? Позволить тебе приехать во Францию, взять тебя на работу и не обеспечить жильем, это честно? А честно со стороны буржуазного государства наживаться за счет студентов? Сдавать им комнаты, построенные на деньги налогоплательщиков?

Абделазиз слушал его, уставившись в пол. Это правда, повсюду сплошное воровство. Обман, эксплуатация, ущемление. Повсюду несправедливость. Вот и тащишь со стройки кусок парусины, чтобы прикрыть свой спальный мешок от дождя, потому что в твоей халупе худая крыша и дождь льет прямо на койку. Это кража. Хочешь выжить – воруй. Это нехорошо, но ты воруешь.

– Можешь мне поверить, – сказал Давид, – ты не первый будешь жить в общаге нелегально! И не единственный!

– А это не опасно? Контроля нет?

Давид расхохотался.

– В добрый час! Наконец‑то ты ставишь проблему в должных понятиях. То есть в понятиях соотношения сил, а не морали. Будь спок, старик. Никакой опасности. Потому что никакого контроля. Никакого контроля, потому что – он вскинул голову и выпрямился во весь рост, уперевруки я бока, – потому что мы больше этого не допускаем! Хотел бы я посмотреть, как директор общаги посмеет сунуть сюда свой нос. G этим покончено! Внутренний распорядок отменен окончательно и бесповоротно!

Робкая улыбка стала медленно пробиваться на матовом лице Абделазиза.

– Ты уверен, что полиция…

– Ни в коем случае! И носа не сунут. Я тебе ручаюсь.

– Нам ведь, знаешь, спуска не дают. Мигом в тюрьму. А потом – вон. Проваливай восвояси, бико  !

– Повторяю тебе, – убежденно сказал Давид, – здесь ты ничем не рискуешь. Я беру на себя всю ответственность за твое пребывание в этой комнате.

Абделазиз сделал два шага по комнате, и широкая улыбка, наконец, осветила его лицо.

– Просто невероятно, такое жилье, подумать только! – Голос его зазвенел. – С отоплением! Большое окно! Электричество! Горячая вода! Красивая мебель.

Он ходил взад‑вперед по комнате, поглаживая пальцами стол, стул, спинку кровати под красное дерево. Его восхищенные черные глаза оценивали толщину стен, сухой потолок, прочный пол.

– О, Давид, – сказал он глухо, – да это рай!

– Ну, не надо преувеличивать, – покривился Давид. – Здесь тесно, настоящая кишка, обставлено по‑дурацки, и посмотри, что за вид – окно выходит на бидонвиль.

Он тотчас спохватился – ну и дурак, что я несу. Но Абделазиз бросил взгляд в окно и простодушно сказал:

– Это мой.

IV

– Мистер Менестрель, – сказал голос миссис Рассел в трубке. – я была так счастлива узнать через мистера Демирмона, что вы соблаговолили дать согласие заняться моими мальчиками.

Голос был мягкий, низкий и музыкальный, но его музыкальность вовсе не походила на снобистскую и салонную музыкальность VII округа, с глубоким грудным «р» и наглым фальцетом, он напоминал скорее мелодию флейты – ни тени аффектации, неожиданные переливы, связанные с английской интонацией и произвольными ударениями то на первом, то на последнем слоге (мистер Менестрель, мистер Демирмон), но замечательнее всего была его мягкость (жесткий и властный голос госпожи матушки!), подчеркнутая полным отсутствием «р» и «ю», выговариваемым как «у», что придавало речи миссис Рассел что‑то детское.