Набережная встретила его пронизывающим ветром. Сена, щедрая на запахи, воняла псиной; прохожие торопились, гонимые холодом и вонью, и все же Сент-Альберу пришлось добрые десять минут проторчать на ветру, делая вид, что шнурок на ботинке никак не хочет завязаться в пристойный бант. Справившись с ним, Поль оказался обладателем плоского сверточка, лежавшего дотоле в углублении парапета и потому промерзшего и влажного…

Обратный путь до квартала Марше Сент-Альбер, продрогший до основания, проделал, не задерживаясь ни на миг. От холода и волнения у него вновь тягостно и остро заныли недолеченные зубы.

Зубная боль истязала Поля всю долгую ночь и не менее долгое утро. Он провел их, сидя на полу и привалившись щекой к теплому кафелю печи. Консьержка, худая и жадная, как Гобсек, продала ему полдюжины брикетов, заломив за них цену, чудовищную даже для черного рынка. Поль заплатил, не споря, — у него не было талонов, а следовательно, и другого выхода.

Утром боль отпустила, почти улеглась, позволив Сент-Альберу позавтракать в бистро на углу. Просохшие за ночь документы и измененная внешность развязали ему руки. Фольксдойчу Бауэру нечего было опасаться полиции и патрулей.

День был сер и промозгло-влажен. По переулкам, стекавшим к Сене, Сент-Альбер добрался до Ситэ, не забывая, позвонить то из лавки, то из кафе своим радистам и удостовериться, что старые места покинуты ими.

Думая о тех, кто помогал ему, Сент-Альбер вспоминал их, каждого в отдельности. Они сделали не меньше, чем подпольщики из Сопротивления или волонтеры маки, хотя их пальцы нажимали не на гашетки пистолетов, а на головки телеграфных ключей.

Мысли о товарищах помогли Полю ненадолго отвлечься и забыть о боли, но на полпути к Ситэ она вспыхнула вновь, острее, чем прежде, и уже не отпустила — ни в этот день, ни в два последующих. На третьи сутки Сент-Альбер, вспомнив о приеме у Малепла, капитулировал и, дождавшись полудня, поехал на площадь Сен-Лазар.

Часы показывали 14.00.

Малепла, величественный, как архангел, в белом халате и черной шапочке, возник в дверях кабинета, заставив больных встрепенуться. Глазами совы, сонными и круглыми, Малепла обвел приемную и, задержав взгляд на Поле, небрежно кивнул:

— Прошу пройти.

В дверях он посторонился, пропуская Поля, и тут же шагнул следом, тесня его жирной грудью. Рвануться назад и выскочить Сент-Альбер не успел — двое в черном, стоявшие по сторонам проема, держали его мертвой, хваткой, а третий, тоже в черном, с серебряными погонами гауптштурмфюрера на плечах, не спеша пошел от окна, улыбаясь и покачивая бедрами.

Еще один немец — капитан вермахта — молча похлопывал стеком по голенищу, сидя на стуле в углу. «Конец», — подумал Поль и спросил:

— В чем дело, господа?

Продолжая улыбаться, гауптштурмфюрер корректно качнул пробором.

— Панвиц!

Повел рукой в сторону капитана. Представил:

— Геринг… Месье Поль Сент-Альбер, я не ошибся?

— Это он, — сказал Малепла.

Капитан покачался с пяток на носки.

— Обыщите его.

Гибкие пальцы с профессиональной быстротой и сноровкой ощупали Поля с головы до ботинок. Панвиц полистал протянутую агентом паспортную книжку. Передал ее Герингу. Сказал:

— Значит, Бауэр? Пусть так…

Капитан встал.

— Поехали? Где наручники?

— Не надо наручников, — сказал Панвиц. — Он не станет шалить. Сейчас ему не до этого.

«Конец, — как о чем-то постороннем, подумал Поль. — Кто сказал им о враче — Дюбуа?.. Нет, нет, не надо имен!.