Карли Викерс начала выздоравливать после перенесенных мучений. Аппарат искусственного дыхания больше не был нужен, потому что дышать она уже могла сама, однако общение с ней до сих пор было затруднительно. Она за один раз могла сказать лишь несколько слов хриплым шепотом, но слышать и видеть не могла. И никоим образом она не дала понять, что знает своего мучителя.

Врачи выразили надежду, что удастся исправить повреждения ушей и частично восстановить слух. Новость была хорошая, однако по времени процесс планировался долгий, и ожидание результата обещало затянуться на неопределенный срок.

Винс сомневался, что молодая женщина сможет что-нибудь им сообщить. Он ни на минуту не верил в то, что Питер Крейн оставил живую жертву по ошибке. Карли Викерс была его шедевром, его рукотворным памятником своему криминальному таланту и умению. Питер Крейн словно бы говорил, оставив ее в живых: «Смотрите, насколько я умнее копов. Я вернул им жертву, а они все равно не знают, кто я».

Крейн, может, и вернул ее, но чертовски хорошо позаботился о том, чтобы она не смогла им ничего рассказать.

Кровь стыла в жилах при одной мысли о том, как развивалась преступная карьера Крейна. И столь же страшно вообразить, со сколькими жертвами он расправился, чтобы дойти до такого. Его преступления были слишком изощренными, а навыки — слишком отшлифованными, чтобы ему хватило тех трех девушек, о которых им было известно.

Бюро теперь было введено в дело официально, Винса назначили расследовать прошлое Питера Крейна. Это было его последнее дело в качестве агента. У него уже была выдающаяся карьера, но теперь он сосредоточился на будущем: на своей жизни с Энн.

Диксон выделил ему стол в оперативном центре. Сейчас он сидел и просматривал кассету, на которой был записан допрос, проматывая вперед, назад, пересматривая раз за разом.

Вошел Мендес, неся в руках обед.

— Джейн Томас сегодня утром вывезла Карли Викерс на больничную лужайку погулять с собакой. Это будет первый в истории поводырь питбуль, — сказал он, ставя пакеты с едой на стол. Он кивнул в монитор. — Зачем ты это смотришь?

— Присядь-ка.

Это был допрос Джанет Крейн в ту ночь, когда ее муж похитил Энн. Винс как зачарованный смотрел, как жена Питера Крейна водила Кэла Диксона кругами.

После ухода Винса она разразилась слезами, видимо, охваченная паникой из-за того, что ее сын оказался в руках маньяка. Диксон утешал ее, предлагал кофе и хотел вызвать врача. Она от всего отказалась, предпочитая продолжать допрос.

Диксон продолжил. Где Питер любил бывать? Было ли какое-то место, где ему было особенно уютно уединяться? Были ли какие-то пустующие здания, о которых ей известно, куда он мог бы проникнуть с помощью ее ключа? Места заброшенные, находящиеся вдалеке от дорог, забытые?

Они будто ходили кругами. Диксон ничего не добился. Джанет Крейн получила внимание.

Наверное, она и сама не отдавала себе отчета в своем желании. Видимо, так она действовала с детства, подумал Винс.

Она не могла поверить, что это происходит с ней.

С ней. Не с ее сыном, не с Энн, не с кем-то из тех, чьи жизни искалечил и сломал ее муж.

— Сука, — сказал Мендес.

— Материал для изучения, — поправил Винс. — Это классический нарцисс. Все в мире вращается вокруг нее. А все мы — лишь актеры в ее пьесе.

Он перемотал кассету, нашел отрывок, который хотел показать Мендесу: тот момент допроса, где он выложил перед Джанет Крейн фотографии со вскрытия Лизы Уорвик.

Мендес ничего не сказал.

Винс перемотал еще раз и снова включил.

Затем повернулся к своему протеже и произнес:

— Она не отворачивается.