Дартин видел, что старый солдат уже принял решение оставить его в живых, и потому вел себя дерзко. Он вызывающе ухмыльнулся. «Ну так перережь мне горло! – крикнул Дартин. – Сделай это! Почему ты медлишь?»

«Нет ничего проще, чем убить тебя сейчас, – медленно проговорил начальник охраны каравана. – Я всегда могу сказать, что это сделали разбойники. Но мне претит сама мысль о том, чтобы убить безоружного человека».

Он плюнул Дартину под ноги и велел ему убираться. Дартин – действительно безоружный, поскольку у него отобрали меч и кинжал сразу после того, как его предательство стало очевидно, – вынужден был убраться подобру-поздорову.

Дартин добрался до Аш-Шахба чуть живой. Некоторое время он занимался мелким воровством на рынке, а затем, быв пойман и избит до полусмерти, почти неделю отлеживался у старой Афзы – странной старухи, которая порой проявляла непостижимое милосердие к разному отребью.

Поговаривали, будто Афза испытывает на этих бедолагах новые лекарства, которые составляет сама из различных трав, как местного происхождения, так и тех, что покупает у заезжих торговцев. Как бы там ни было, а Дартин оправился и, забыв поблагодарить свою спасительнице покинул дом Афзы.

Согласно другим слухам, Афза иногда – если спасенные ею бродяги оказывались достаточно вежливы, чтобы припомнить слово «спасибо», – охотно принимала их услуги и приставляла к делу: заставляла прибирать у себя в хижине, готовить еду, чистить гигантские котлы, растирать в ступках травы и камни. Провести остаток жизни в прислугах у сумасшедшей старухи Дартину хотелось меньше всего.

Дартин вернулся на рынок. Пожалуй, единственной приятной особенностью шахбийцев Дартин считал их незлобивость: разумеется, они знали о том, что Дартин – вор, но охотно согласились принять его в новом качестве. А именно: Дартин избрал для себя карьеру рыночного певца. За время странствий он набрался разных легенд и песен. Особенно помогли ему в этом лихие воины с реки Запорожки – они были неистощимы в тех случаях, когда речь заходила о песенных поединках. И Дартин начал делиться с добросердечными жителями Аш-Шахба приобретенными знаниями.

Его слушали охотно. Голос у Дартина был приятны, сильный и звучный, песни – всегда интересные, хотя мелодии – прямо признаться – страдали некоторым заунывным однообразием. Кроме всего прочего, здравомыслящие торговцы с шахбийского рынка полагали: пока Дартин поет, он не может воровать.

Спустя некоторое время на том же рынке Дартин нашел себе напарницу – девочку лет пятнадцати, тощенькую, как вобла. Ее звали Дин. Они встретились у мясных рядов: она танцевала, он начал подпевать. Потом поделили деньги и расстались. Наутро, не сговариваясь, опять пришли на то же самое место. Так и пошло. Дартин не спрашивал Дин, кто она такая и где научилась своему искусству. Да и она не проявляла любопытства по отношению к своему компаньону. Лишь бы пел.

И Дартин пел, пел, лениво возвышая свой сильный, немного севший от почти беспрерывного жевания наркотических листьев голос.

Мутное солнце, повисшее над рынком, нестерпимо сверкало в груде колотого камня – вулканического стекла, рассыпанного по ковру. Истекая потом, толпились вокруг люди, жадно глазея на маленькую, по-детски угловатую танцовщицу с длинными черными волосами, заплетенными в тоненькую, как хлыстик, косичку. Каждый раз шахбийцы ждут встречи с чудом. И каждый раз чудо происходит.

Вот Дин тихо отделилась от стены и пошла, переступая босыми ногами, к ковру. Она двигалась так медленно и так плавно, что казалось, будто она идет по воздуху, слегка приподнявшись над раскаленной пылью.