В Париже эти новости были отпразднованы фейерверком и шествиями. Последовали хлебные бунты, а так как эмоции достигли немыслимого накала, – ни в чем не повинных людей избивали и убивали за отказ перейти на сторону третьего сословия. Поскольку в Париже не хватало полиции, чтобы защитить город и обеспечить распределение хлеба, Людовик был вынужден отозвать шесть полков со швейцарской границы. Многие восприняли это как жест отчаяния, каким он и являлся, и когда известие о штурме Дома инвалидов и Бастилии достигло наконец Версаля, Яна больно кольнула мысль о том, что Таунсенд находится в городе одна. Он бросился в Париж, не обращая внимания на слезные мольбы Флер и ее предостережения, что он истечет кровью. Сестра была права, почти так и случилось, силы вернулись к нему только через месяц с лишним, и тогда он отправился в Сезак, где был принят как чужой, как человек, вторгшийся в богатую и полнокровную жизнь, которую Таунсенд удалось создать без него.

Охваченный внезапной тревогой, Ян вышел из столовой и принялся бродить по саду. Солнце сильно припекало, и относительную прохладу можно было найти только возле стен. Засунув руки в карманы бриджей, Ян запрокинул голову, чтобы рассмотреть изумительную резьбу, украшавшую окна и открытые галереи. Он думал о том, как смягчился голос Таунсенд, когда она рассказывала ему за обедом историю Сезака. Да, она все больше привязывалась к этому месту, хотя, возможно, сама того не замечала. Тоскливое чувство, пугающее и раздражающее одновременно, наполнило его душу. А следом вернулась былая, на время забытая, мечта – мирная жизнь с Таунсенд здесь, в Сезаке, вдали от интриг и наскучившего этикета Версаля или сурового нищенского существования в Шотландии. И он мучительно размышлял над тем, осуществима ли эта мечта?

Он усмехнулся. Мог ли он предвидеть, что его ненависть к Анри Бенуа и жажда мести, которые жгли его и придавали ему силы на протяжении девяти долгих лет, уничтожат то, что, возможно, возникло бы между ним и Таунсенд? И что ему, оказывается, так дорого!

Он опустил голову. Выражение его лица показывало, что в эту минуту он впервые в жизни ощутил угрызения совести. Но он знал, что ему будет непросто признаться в этом жене. Эти слова никогда не заставят ее забыть нанесенную ей обиду, да она им и не поверит. Слишком часто предавал он ее незамутненную веру в него и ее любовь и обращался с ней так, словно она ничего для него не значила. По жестокой иронии судьбы, именно он имел глупость сам в это поверить.

Ян побрел назад по мосту, перекинутому через замковый ров. Лебеди плескались среди водяных лилий, и он на миг склонился над низким каменным парапетом, наблюдая за ними.

Поверь он в то, что Таунсенд разлюбила его, не колеблясь, вернул бы ей свободу. Но он был не в силах поверить, что сам разрушил всю радость, счастье и любовь к нему, которые переполняли ее юное сердце. Нет, за показным ее равнодушием по-прежнему таятся эти чувства. Он замечал это во взглядах, которые она невольно бросала на него иногда, в ее настороженности, с какой она держалась с ним, и любопытстве, которое всегда пылало в ее чистых голубых глазах, когда их взгляды встречались. Ведь если бы она его больше не любила, ее не интересовали бы ни его планы на будущее, ни где он провел два последних месяца, ни его чувства к ней, если они у него были.

И он верил, что сумеет заставить ее простить его, если снова влюбит ее в себя. У него хватит и ума и решительности, чтобы заново добиться ее расположения. Пусть она дуется и грубит ему, пусть дерзко вскидывает головку и разговаривает с ним с надменностью вдовствующей герцогини Изабеллы Монкриф, которую она иногда напоминала. Он будет терпеливо выжидать и лаской приманивать ее к себе, используя все свое искусство в занятиях любовью – и в любви.

Ян выпрямился, улыбаясь своим мыслям. Он не рассчитывал на быстрый успех, путь предстоял нелегкий, но он с удовольствием предвкушал его, потому что ясно представлял себе, какая сладостная награда лежит в конце его.