– Дорогой мой, – возразил с тем же пафосом третий, – народ Парижа начал мятеж и взял Бастилию вовсе не потому, что Национальному собранию угрожали королевские войска! Смещение Жана Некера – вот что разъярило толпу и подняло на бунт.

– Чепуха! Я думаю, что прежде всего их привело в неистовство отсутствие в булочных хлеба, – заявила мадам Оретт, как всегда великолепная, вся в черном, осыпанная сверкающими рубинами, сидя во главе стола рядом с бледной и хрупкой Натальей. – Ситуация неминуемо должна была из-за этого обостриться. Беспорядки вспыхивают тогда, когда люди голодны.

– Вы были в Версале четырнадцатого июля, не так ли? – обратился граф к Яну, безучастно потягивавшему вино.

Ян утвердительно кивнул.

– Тогда как вам представляется ситуация, сударь?

Ян отставил бокал.

– Мне пояснил мой зять, лейтенант Национальной гвардии, который сам был в тот день в Париже, что бунт начался лишь после того, как князь де Ламбез, командир немецкого отряда, врезался на коне в толпу в садах Тюильри, пытаясь разогнать ее. Думаю, было весьма глупо замахиваться шпагой на невооруженную Национальную гвардию и сбивать с ног женщин и детей. Толпа, естественно, пришла в ярость и кинулась громить арсеналы в Доме инвалидов, чтобы в свою очередь вооружиться. По этой же причине была взята и Бастилия.

– Я надеюсь, вы не считаете, – холодно произнес тот гость, который высказывался ранее, – что героический поступок дворянина подтолкнул этих нищих, этот грязный сброд к бунту? К штурму крепости, освобождению заключенных, убийству коменданта? Они подняли на пику его голову, а он титулованный дворянин.

– Вы отлично понимаете, что один-единственный инцидент не объясняет всех бед, постигших сейчас Париж, – холодно возразил Ян. – Как полагает мадам Оретт, народ был готов к насилию в ту самую минуту, когда остался без хлеба.

– И штурмовали Бастилию вовсе не нищие, – вспылила мадам Оретт, как всегда готовая встать на сторону своих менее удачливых соотечественников. – Это были ремесленники и мастеровые из Сент-Антуанского предместья. Рабочий люд – спинной хребет Франции.

В ответ на это замечание послышался шепот возмущения или одобрения в зависимости от политических взглядов гостей, и разговор еще какое-то время шел, главным образом, о тех же материях. Таунсенд слушала, с трепетом и болью вспоминая недавнее свое бегство из Парижа. В ушах снова звенели леденящие душу крики: «К оружию! К оружию!»

– Не перейти ли нам в гостиную, – предложил граф, заметив, наконец, взволнованность присутствующих дам, в том числе молодой герцогини Бойн. – Не станем больше говорить об этих тревожных хлебных бунтах, толпе и захваченных пушках. Хотя господин Некер действительно смещен, и простолюдины почувствовали, что потеряли своего самого сильного союзника в правительстве, тем не менее мы еще можем рассчитывать на хладнокровие графа де Мирабо, который способен в конце концов убедить Национальное собрание самораспуститься.

– Людовик должен был распустить его под дулами винтовок, – проворчал кто-то в дальнем конце стола. – Само существование собрания незаконно теперь, когда король самолично составил конституцию и объявил, что все правовые ограничения отменяются.

Возбужденные голоса приветствовали его слова, и граф был вынужден повысить голос.

– Более того, – продолжал он, – мы не должны забывать, что Его величество сделан очень благородный и разумный шаг, посетив Париж семнадцатого июля, и те самые граждане, которые повинны во взятии Бастилии, приветствовали его возгласами: «Да здравствует король и Национальное собрание!» Подождите, вы увидите – монархия утвердится и Национальное собрание даст согласие уйти в отставку.