Герцог и слуга стояли на пыльной, раскаленной дороге в трех милях к северу от владений герцога Орлеанского и обсуждали, что делать с пристяжной лошадью, которая была настолько нелюбезна, что потеряла подкову. Таунсенд и Китти, высунув головы из кареты, наблюдали за ними, а кучер по-прежнему сидел на козлах, низко надвинув шапку на глаза, – он счел за лучшее не спрыгивать на землю, чтобы не оказаться втянутым в спор.

– В последней деревне, которую мы проезжали, есть кузнец, – невозмутимо проговорил Эмиль. – Я съезжу за ним.

– Я с тобой, – поспешно предложил кучер. Ян мрачно взглянул на него.

– Нет, ты останешься здесь, будешь следить за лошадьми.

– Почему он так сердится? – шепотом спросила Китти.

– Урожай... – так же шепотом ответила Таунсенд.

– Я думала, он поручил виноградники заботам Серо и его семейства?

– Так оно и есть, но он все равно тревожится. Таунсенд еще больше высунулась из окна. Ян со злым лицом наблюдал, как Эмиль с кучером выпрягают лошадей. Она с трудом сдержала улыбку. Ей казалось забавным и трогательным, что блистательный герцог Войн уподобился ныне тем пресным людям из захолустья, к которым парижане относятся с таким презрением, стал таким же сельским жителем, как ее отец и братья, горячо заботящиеся о плодах своей земли.

– Смотри, не вздумай застрять там в кабаке, Эмиль. Я этого не потерплю.

– Разумеется, сударь, – даже внутри кареты Таунсенд могла различить в этом ответе чувство оскорбленного достоинства.

Топот лошадиных копыт смолкнул вдали, и Таунсенд поднялась с сиденья, держа в руке шляпу и перчатки.

– Оставайся тут, Китти, – крикнула она, ступив на изрытую глубокими колеями дорогу, и подошла к Яну. – Пойдем, – завязывая под подбородком ленты шляпы, позвала она. – Погуляем немного до возвращения Эмиля.

Ян сердито обернулся, но при виде улыбки на ее лице смягчился и подал ей руку. Кучер облегченно вздохнул.

День был тих и безмятежен. Близился октябрь, однако жара стояла еще летняя. Она была разлита на дороге, на склонах окрестных холмов, и только несколько облачков разрезало огромное пространство небосвода. В отдалении возвышался над рощицами церковный купол, ветерок донес до них мычание невидимого стада, и кроме этого на много миль вокруг ничто не указывало на существование человеческого жилья.

Шагая бок о бок по извилистой тропинке, Ян и Таунсенд вскоре оказались у поляны, где одинокое дерево отбрасывало тень, по которой с журчаньем струилась небольшая речка. Экипажа отсюда не было видно, а когда они перешли по упавшему стволу на другой берег, бурно поросший благоухающей травой, чувство уединенности окрепло в них еще больше.

– Какое счастье, что появилась эта возможность немного пройтись! – воскликнула Таунсенд, высоко вскинув над головой руки. Она подняла лицо к солнцу, и шляпа соскользнула ей на спину, удерживаемая лентами под подбородком, закружилась на каблуках, зеленые юбки ее дорожного платья плотно облепили ей ноги, и она напоминала бы теперь школьницу, если б не высокая грудь и бедра зрелой женщины, отчетливо проступающие сквозь тесно облегавшую ее ткань.

– В детстве, – продолжала Таунсенд, развязав ленты и отбросив шляпу в сторону, – я обожала переходить нашу речушку вброд.

– А вот я никогда в жизни не делал этого, – признался Ян.

– Неужели?

– На острове Сен-Луи не было речушек, – спокойно заметил он.

Таунсенд вспомнила, что Флер рассказывала о детских годах Яна, и у нее заныло сердце.