Эмиль настоял на том, чтобы сопровождать ее, и теперь сидел напротив нее в углу кареты, молчаливый и мрачный. Тревожится ли он за Яна так же сильно, как она, со страхом думала Таунсенд, но спросить не решалась.

Мост Сен-Клу, как и многие другие парижские дороги, не был вымощен, и карета то и дело застревала в грязи. Несмотря на холодный ветер, на мосту кишели нищие, крестьяне, торговки, кричавшие: «Кофе с молоком, два су чашка!» Когда карета в очередной раз остановилась из-за дорожной пробки, Эмиль высунулся из окна и купил для Таунсенд и себя по чашке кофе. Таунсенд заметила на чепце у торговки бело-красно-синюю кокарду. Такие же кокарды носили большинство торговцев на мосту и довольно многие из крестьян.

– Трехцветье – это эмблема новой нации, – объяснил Эмиль, проследив за ее взглядом. – Заметьте, Нация написано с заглавной буквы. Потому что Декретом Национального собрания объявлена священной.

– Они весьма уверены в себе, не правда ли?

– Да, – хмуро подтвердил Эмиль. – В этом-то и таится беда.

Таунсенд вздрогнула и плотнее закуталась в свою накидку. Она начала понимать, что напрасно не вняла предостережениям Яна. Но в Сезаке это казалось таким далеким и куда менее грозным. Более того, те темные подводные течения, которые она ощущала в городе весной, теперь явно усилились, словно дремлющий великан проснулся и была уже явственно слышна его неумолимо приближающаяся поступь.

Таунсенд затосковала по залитой солнцем Турени и сезакским виноградникам, где они с Яном провели летом столько волшебных часов. И вдруг обрадовалась тому, что едет вслед за ним в Версаль. Не только ради Яна, но и ради себя самой. Ей было страшно без него, его присутствие вернет ей то чувство покоя и безопасности, в котором она сейчас так нуждается.

Река после ночного ливня разлилась, и поэтому было уже почти десять, когда карета покатила по длинному бульвару Сен-Клу и вдали показались знакомые стены дворца. Окна кареты были забрызганы грязью, но не настолько, чтобы нельзя было ничего разглядеть, и на Таунсенд нахлынул поток воспоминаний, по большей части неприятных. Она была вынуждена признаться себе в том, что без удовольствия думает о предстоящих при Дворе церемониях и встрече с людьми, которых она предпочла бы никогда больше не видеть. Возможно, Ян был прав, настаивая, чтобы она оставалась в Париже, но успокаивала мысль, что они вот-вот увидятся с ним. Несмотря на вчерашнюю размолвку, она тосковала без этого самонадеянного, вспыльчивого негодника.

Однако версальские апартаменты герцога Война были пусты. По словам горничной, их господина не было со вчерашнего дня. Нет, он не сказал, когда намерен возвратиться в Париж. Упомянул вскользь об ужине с герцогом д'Аркором, после чего, возможно, заглянет к зятю, а затем встретится за картами с герцогом Орлеанским, прибывшим накануне со своей обычной свитой.

Таунсенд, слушая ее, стояла у окна и задумчиво смотрела вдаль поверх крыш Версаля. Эмиль послал горничную принести кофе и какой-нибудь еды.

– Вам следует отдохнуть, мадам, – сказал он.

– А вы куда собрались? – спросила Таунсенд, неожиданно обернувшись.

Застигнутый вопросом врасплох, Эмиль поперхнулся. Собственно, он мог бы и не отвечать, потому что мысль его была очевидна: герцогине ехать на поиски мужа незачем. Если герцог и вправду провел вечер в обществе Филиппа Орлеанского, то совершенно ясно, где он находится сейчас.

Глядя на Эмиля, Таунсенд все так же задумчиво похлопывала пальцем по губам. Затем сбросила накидку и принялась лихорадочно рыться в ящичках бюро в поисках пера и бумаги.

– Вот, – произнесла она, опустившись перед бюро на стул и стремительно водя пером по бумаге.