Это было невозможно вынести.

Арабелла пошатнулась и ухватилась за руку герцога.

– Я не могу поверить, что вы никогда не задумывались о собственной женитьбе, – она чуть не плакала от отчаяния. – Ведь мой Лео в тридцать лет был уже вторично женат. Таунсенд неплохая девочка, только упрямая и избалованная, хотя в свои семнадцать лет она достаточно молода, чтобы из нее можно было сформировать что угодно, если частенько поколачивать.

Ян бросил на нее холодный, презрительный взгляд.

– Поверьте моему слову, за ней дают хорошее приданое, – быстро добавила Арабелла. – Доходы от фермы Милл-Энд, а также половина ренты от Элм-Хим. Я уверена, вы видели эти фермы. Парис наверняка показал их вам по дороге на винокуренный завод. А сверх того – бриллианты ее бабушки и Дженет.

Арабелла поняла, что заболталась, но была не в силах остановиться.

– Ах, да, я забыла о собственности во Франции, которую она получит, достигнув восемнадцати лет. Ее отец уже установил ежегодную сумму в триста...

– О какой собственности идет речь? – перебил он ее.

Арабелла быстро взглянула на его холодное надменное лицо, и в ней, наконец, шевельнулась надежда. Она резко вздохнула, несмотря на боль от туго зашнурованного корсета, и постаралась говорить спокойно.

– Это замок, если не ошибаюсь, к югу от Парижа. Насколько мне известно, он всегда переходил дочерям семьи Хейл. Последней владелицей его была Дженет, после ее смерти Джон распорядился, чтобы там был управляющий. Герцогиня, вероятно, говорила вам об этом? Ведь она сама урожденная Хейл, не так ли?

– Да, – медленно протянул Ян, хотя в действительности Изабелла никогда и словом не обмолвилась на этот счет. Преднамеренно или просто забыла о существовании этого замка? Ему было ясно, что она в отчаянии, а он не любил иметь дело с женщинами, доведенными до такого состояния. Однако ее сообщение его заинтересовало. Правда, не следовало это показывать.

– Я подумаю, – отрывисто произнес он, поклонился оскорбительно коротким поклоном и вышел из комнаты.

Арабелла долго смотрела ему вслед, чувствуя, что пудра на лбу затвердела от пота. Затем доковыляла до ближайшего стула и тяжело опустилась на него.

«О, Боже! – сказала она. – Мне нужно выпить бренди».

Таунсенд стояла в темном конце коридора, двери парадных комнат были закрыты. Несколько минут назад из них вышли ее отец и Кейт, а Констанция и Вильгельмина, как стайку гусят, увели детей за собой. Они наносили визит герцогине, которая, судя по тому, как долго они пробыли, быстро поправлялась, никакой больной не мог бы вынести шумной возни маленьких Джона, Каролины, Клары и Вильяма.

Теперь пришла очередь Таунсенд, хотя никто об этом не знал, и менее всего герцогиня. Таунсенд чуть не полчаса прождала здесь в темноте, дрожа от холода и волнения и стараясь взять себя в руки. Как только Вильгельмина со свечой скрылась, она пересекла холл и, не постучавшись, вошла в парадную комнату. Это само по себе было ужасно, но не ужасней, чем то, что она собиралась сделать.

Огромная спальня освещалась одной свечой, горевшей на прикроватном столике. Тени мрачно скользили по лепнине потолков, проникая своими щупальцами в темноте вокруг стоявшей на возвышении кровати. Оба боковых полога были отдернуты, а третий, обращенный к двери, задернут. Таунсенд видела возлежавшую на подушках герцогиню. Ее лицо было бледным и морщинистым, но уже не искажено болью. Она выглядела настолько лучше, что Таунсенд подумала, что Лурд был прав, когда пренебрег советами доктора Кеннеди и лечил ее не от мигрени и дурного настроения, а от инфекции. Прекрасно! Она надеялась, что старуха чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выслушать то, что она собиралась ей сообщить.