Дурак, преступно глупый, это Густав Адольф. У него жена — сущий бриллиант. Красива, весьма не глупа, с характером, милосердна до безумия. Все упрашивает меня не бомбить Стокгольм. Я проговорился, что это возможно и что у меня есть средства отомстить и за себя и за нее. Почти уверен был, что Александра, как принцесса, как королева, уязвлена и готова покарать за свое унижение. А она лишь только миловать.

Вообще, девки у Павла удались на славу. Мария — не лишена шарма, умна и находчива, Елена, так та и вовсе икона красоты, почти как моя Катенька. Была еще и Екатерина Павловна. Пусть полненькая, но с таким живым умом, что когда вырастет, хоть ставь министром экономики и развития, если такое министерство будет создано.

А вот про сыновей я такого сказать не могу.

Узнав о том, что государь в столовой и повелел обождать с чаепитием, я уже почти бежал на выход из Зимнего дворца, к набережной, куда должна приехать Катя, она уже предупредила меня, что приедет, как бы я не уговаривал этого не делать. А я особо и не уговаривал. Охрана у нее отличная, скоро жене уезжать из города, так что не мог отказать себе в удовольствии хотя бы посмотреть на любимую женщину. Мало ли как оно сложится.

— А вы это куда, обер-гофмаршал? — одернули меня, причем перехватили за руку и силой ее сжали.

Я никогда еще не слышал такую интонацию, чтобы должность обер-гофмаршала, входящая уж точно в десятку, если не в пятерку, наиболее знатных в России, столь уничижительно была произнесена. Обер-гофмаршал звучало, как «навозник».

Хорошо, что я по голосу узнал говорящего, иначе мог бы и ударить.

— Ваше высочество! — обозначив поклон, я выдернул свою руку из захвата.

Я такой же дворянин, не поротый, как и все остальные. Со мной так можно, но только императору и то, лишь до того момента, пока я не уйду с государевой службы.

— Как посмели вы так бесчестно поступить? Был у моего отца один исполнитель грязных дел — Аракчеев, еще тот… Теперь вот и вы. Выкрасть королеву Швеции? Густав Адольф в своем праве, он может поступать с женой, она суть его ребро, как сказано в писании, а вот она не смеет… — Михаил Павлович, детина двадцати лет отроду, думал, что отчитывает меня, но и не подозревал, что сейчас перечеркивает свою судьбу, ну или изменяет ее, возможно не самым лучшим образом.

Действия шведского короля были понятны Константину Павловичу, великий князь поступал схожим образом: он сам запер свою жену в доме и не выпускает, если только не на обязательные выходы. А еще, я то об этом знаю, мне, как обер-гофмаршалу положено знать, Константин посадил один раз жену свою Анну Федоровну в вазу и давай стрелять и по вазе и рядом с ней. Нормально? [современники отмечали и буйный нрав Константина и некоторые его неадекватные поступки в отношении жены, которая пыталась от него сбежать]

— Вы меня поняли? — злобно спросил Константин.

— Нет, — спокойно ответил я.

— Что? Да как ты! — разъярился Константин Павлович и даже замахнулся на меня рукой, но внутри его щелкнул какой-то триггер и его высочество осунулось. — Прошу простить меня! Вел неподобающе, вы дворянин, но не слуга.

Я ничего не ответил. Парень искренне болеет войной, а на войну-то его и не отпускают. Тут еще и ревность к жене, причем беспричинная. Особенно его должно гневить то, что Константин ревнует Анну к своему же собственному брату, к наследнику престола.

Я не пошел на набережную, приедет Катя, мне сообщат, а порыв лететь к любимой на крыльях любви прошел. Отойдя в сторону, пройдя анфиладу комнат, я остановился, чтобы успокоиться.