День меня не трогали, как и не отвечали на посылаемые мной требования немедленной аудиенции с королем. Между тем, я знал, что шведские газеты разразились крайним негативом по отношению к моей миссии. Я у них и «писака» и «ростовщик» и «грязный попович». Последнее понятие журналисты не удосужились нормально объяснить, может и сами не понимали кто такой «попович». Газетки на память, ну и показать в Петербурге, я, конечно, прихватил, как и купил более раннюю желтуху.

И вот, сегодня утром мне было сказано, что можно прибыть во дворец. Прокатившись на одной из своих карет по узким улочкам Стокгольма, я съехал на лед, так как по какой-то причине именно сейчас был перекрыт мост на Рыцарский остров, а мне именно туда. Мою карету остановили при въезде на остров, потребовав далее двигаться пешком, либо уезжать в свою варварскую Московию. Все это сопровождалось трактирной руганью, сыпавшейся мне вслед. Я делал вид, что не понимаю, а мысленно подсчитывал, сколько уже в Надеждово должны были изготовить ракет и провели ли там опыты с начинкой этого оружия бездымным порохом. А еще развлекался тем, что выбирал первоочередные цели для их поражения.

А что в этом случае нужно было делать? Уехать в Петербург побитой собакой? Альтернативой было дальнейшее унижение, но я был готов. Есть такая русская поговорка про очередность тех, кто смеется. И, если мой смех будет раздаваться в догорающем от разрывов моих ракет Стокгольме, то все будет правильно. Они еще не знают, какого врага себе нажили. Швеция, если и останется, то это будет по своему значению даже не третьесортная страна, а, скорее, вассал России.

С гордо поднятой головой в не менее, чем пятнадцатиградусный мороз, но зато в шубе из калана и горностая на подоле, соболиной шапке, а также в унтах на меху того же калана, я не чувствовал холода. Нет более теплой одежды в мире, чем та, которая сейчас на мне. Миновав церковь Риддархольмена, я шел по улице Мунтгатон мимо памятника Густаву I Адольфу Вазе.

Ухмыльнувшись, действительно, великому шведу, я игриво помахал ему рукой, чем вызвал крайнее недовольство толпы. По обеим сторонам от дороги были расставлены люди, неизменно посылавшие проклятия и сыпавшие угрозами и в сторону России и оскорблявшие меня лично.

А я глумился над ними, держа в напряжении пятерых своих сопровождающих, так как была вероятность, что толпа прорвет хлипкий заслон из бравых шведских солдат и устремится рвать нас на части. Это было тяжело, требовало максимального сосредоточения и мобилизации внутренних сил. Но я шел, уже поглядывая на располагавшийся по левую сторону от меня риксдаг. Впереди был королевский дворец.

По всем протоколам я мог бы уйти, никто бы не посмел меня осудить. А вот за то, что продолжаю идти, да, осуждение будет. Найдутся в Петербурге языки, которые начнут рассказывать о том, что у меня нет чести и все такое. Может, придется стреляться, и не раз. Но есть задачи, которые поставлены Отечеством, их нужно решать.

— Ожидать! — буркнул лакей на входе в королевский дворец.

— Любезнее будь, слуга! — прорычал я на английском языке, будучи уверенным, что лакей точно меня понимает.

Возражений не последовало, и я, скинув с показным пренебрежением верхнюю одежду, проследовал через галерею, которая еще не названа именем Бернадота, возможно, и не будет иметь такого названия и наполеоновский маршал не станет королем Швеции. Свое сопровождение мне пришлось оставить.

Королевский дворец был жалким сараем по сравнению с тем же Екатерининским дворцом, Петергофом, или Зимним. Пусть мне не нравился стиль барокко, присущий русским дворцам, но здесь, на враждебной чужбине, патриотизм смывает критику отечественных достижений, а заставляет гордиться Отечеством.

— Ждите! — уже без хамства, сказал лакей.

Я ждал.