|
С наступлением темноты шел в бильярдную - здесь кипели бои «на интерес», и преуспевали, как всегда, парни из слободки. Лесовский вполне сносно владел кием, иногда даже уходил с выигрышем, и относились к нему бильярдисты не без уважения. С выигрыша он несколько раз приглашал слободских парней в ресторан, и каждый раз возвращался в номер пьяным. В подгулявшем состоянии он делался мягче и общительнее. Однажды даже взялся жалеть побитую каким-то ухажером Нюську. Та приняла его жалость по-своему, потянула к себе в номерок, и только тут он, словно взбесившись, влепил ей пощечину: «Сволочи, все вы одинаковые... Одна за рубль, другая за червонец!»
Возвращался Лесовский в горы, как правило, с больной головой, мучился с похмелья, но свежий воздух и дела быстро отрезвляли его. В приступах хандры, которые наваливались по ночам, часто приходила к нему на память Лариса Евгеньевна, и всегда в одном образе - с гитарой на коленях и с лукавой улыбкой. Лесовский ворчал и ругался про себя, стараясь отогнать ее видение, но улыбалась она настойчиво, и пела беспрестанно. Чтобы забыть о ней, он сравнивал ее с Нюськой из «Северных номеров», с другими девицами, внушал себе, что Архангельская не чище их, и только где-то в подсознании странно коротенькая мыслишка все время противилась: «Нет, не такая!» Между тем время шло, и вот уже бесснежная зима пронеслась, не оставив следа ни на полях, ни на отрогах гор. Всю зиму шли дожди, но они не сулили хорошего урожая. Теке-хан надеялся на прибавку воды в кяризе, и вот надежды его наконец сбылись. К весне дебит ханского кяриза увеличился до ста тридцати литров в секунду. Теке-хан устроил небольшой той на своем подворье в честь хорошо сработанного дела. Лесовского наградил приличной суммой денег, арестантов возвратил в асхабадскую тюрьму. Инженеру оставалось пробыть у Теке-хана с неделю, не больше, чтобы завершить все недоделки, и можно отправляться в Асхабад. На радостях Лесовский, выпив немного, решил съездить в Бахар, полюбопытствовать, как живет-поживает Лариса Евгеньевна. Прежняя боль ушла из его сердца, оно налилось дерзкой бравадой: сейчас, казалось ему, он мог без тени смущения, без раболепия перед ней надерзить как угодно, посмеяться вволю. Сердце у него кипело радостью, а с уст так и рвались слова: «Эх, Лариса Евгеньевна, и на кого же вы меня променяли? Жалеете теперь, небось? А все по своей глупости и ветрености!» Приехал он в Бахар вечерком, перед закатом солнца, слез с лошади у фельдшерского барака, привязал ее к дереву, шагнул во двор и удивленно остановился- ставни закрыты, а на двери две доски прибиты крестом. «Вот тебе и на! Да куда же они делись? Неужто совсем из Бахара уехали?!» Не отвязывая лошадь, инженер обошел, барак и заглянул в фельдшерский околоток. Тут тоже тишина - ни души, но вот появился откуда-то из-за угла брат милосердия. - Здравствуй, доктор. - приветствовал его Лесовский. - Что-то твоего начальника не видать: окна закрыты, двери забиты, словно бы вовсе его в Бахаре нет? - Да так оно и на самом деле. - Брат милосердия виновато улыбнулся. - Уехавши они с дочкой. Теперь я тут один. Нового доктора пока не прислали. - И куда же уехали Архангельские? - Да ить кто знает. Может, в Асхабад, а может, и в Мерв, а то в Чарджуй. Тут у нас такое было, что не дай бог. Фельдшер-то мой, Евгений Павлович, чуть было не порешил пристава Султанова, как узнал, что дочь его Лариса от пристава беременна. - Брось ты! - не поверил Лесовский и опять, как прежде, заныло у него сердце. - Бросай - не бросай, а факт, - рассудил, разведя руками, брат милосердия. - Она-то думала, покатаюсь на тарантасике, поваляюсь на травушке-муравушке в лесочке - и ничего такого не случится. А пристав, не будь дураком, в лапищи ее зажал и обрюхатил. Когда узнала фельдшерская дочка, что зашевелилось что-то в ней, то к папаше бросилась, в слезы ударилась. А он прибегает ко мне, хватает ружье и - к приставу. |
