Дом и двор у машиниста получше, чем у любого другого. Восемь комнат. Полы крашеные, на окнах решетки и тюль шелковая с кружевами. Кровати высокие, пышные. Мебель привозная, заграничная. Во дворе сараи со свиньями и курами, корова. Жена, полногрудая, дебелая казачка, одета в шелка. Несколько девок возле нее: то ли младшие сестры, то ли прислуга- не поймешь. Бегают, суетятся - все делают сами, а она только строгим глазом их провожает. Попробуй, пойми: «На кой черт этому Фунтикову революция? Разве что самого себя свергать вздумал?»

- Неплохо живете, Федор Андрианыч.

- Не жалуюсь. - Фунтиков разрезал дыню на ломти, кивнул инженеру, ешь, мол, не жди, и сам сунул в рот пол-ломтя. - Жизнь - она проворных да сильных любит. Умеешь жить - будешь богатым, не умеешь - пропадешь. Я думаю, Николай Иваныч, - впервые назвал он Лесовского по имени-отчеству, - на то мы и создали организацию социал-революционеров, чтобы завоевывать себе счастье. Пусть попробует какой-нибудь Юнкевич или Доррер сунуться, протянуть лапы к моему добру, - враз отрублю руки...

После ужина отправились сыграть в «пирамидку», причем пошли в городской сад, куда, по слухам, привезли два новеньких бильярдных стола мастера Чемоданова. Действительно, в крытой бильярдной рядом с потертыми столами стояли два новых - под малиновым сукном столы больших размеров, и шары из слоновой кости. Несколько офицеров кружили вокруг них с задранными вверх киями. Лесовский и Фунтиков остановились, глядя на военных. Фунтиков ухмыльнулся. Откуда-то появились Гаудиц, Седых, Герман. Подошел присяжный поверенный Алексей Доррер, тоже заядлый игрок.

- Господа, бросьте канитель, - небрежно предложил Фунтиков. - Ей-богу, только время тянете. Коли играть, то на интерес. На интерес - и азарту побольше. Игра поживее пойдет. Алексей Иосифович, как вы думаете на сей счет:

- Положительно-с...

Лесовский оглядывал обаятельного, в сером костюме, графа, а сам уже был весь во власти доносившейся мелодии романса с летней эстрады. Удивительно, но Лесовскому показалось, что голос певицы очень знакомый. Любопытства ради он вышел на аллею, затем приблизился к скамейкам, на которых сидели горожане, и сердце у него защемило. На эстраде, в длинном вечернем платье, опершись на черный лакированный рояль, пела Лариса Архангельская. В первое мгновение Лесовскому стало так хорошо, будто бы вновь он обрел свою потерянную любовь, но тотчас душа вновь переполнилась чувством утраты. У него возникло неодолимое желание, как только она закончит петь, подойти к ней и упасть на колени, взять за руку, просить, молить ее, чтобы вернулась к нему. Он торопливо, задыхаясь от волнения, поспешил за кулисы.

- О, боже! - всплеснула она легкими шелковыми рукавами. - Николай Иваныч! Откуда вы взялись, голубчик? А мне сказали, будто вы отправились в Москву! Доктор, - повернулась она к усачу-офицеру, - познакомьтесь, это мой земляк... Инженер Лесовский.

- Мое почтение. - Офицер прищелкнул каблуками.

- Я, вероятно, помешал вам, - стесненно проговорил Лесовский, чувствуя и понимая, что этот красавчик-офицер не безразличен Ларисе Евгеньевне.

- Николай Иваныч, где вы теперь? Все еще в «Северных номерах»? Я хотела бы свидеться с вами, но не сейчас... Вы знаете где улица Соборная? Это совсем недалеко от Текинского базара. Номер моего дома сорок шесть. Заходите, папа будет очень рад.

- Непременно зайду, Лариса Евгеньевна, - пообещал Лесовский.

XII

Народный дом Закаспийского благотворительного общества находился в центре города.