– Да, я знаю, что мы можем себе это позволить, но что, если я не соглашусь принять того, кого выберут для меня кости? Я не хочу быть всю жизнь привязанной к человеку, которого не буду любить.

– Что за драма, Саския? Никого нельзя насильно привязать к тому, кого он или она не любит. И неважно, как был выбран этот человек – с помощью костей или как-то еще.

Во мне вспыхивает гнев – как же пренебрежительно она относится к тому, что столь для меня важно! В самом деле, меня не станут принуждать принять того, кого выберут для меня кости, но, если я не соглашусь с их выбором, мне придется навсегда остаться одинокой. Ведь никому не захочется иметь спутницу жизни, которую сама судьба предназначила другому.

Я ударяю кулаком по столу, и матушка испуганно вздрагивает. Вот и хорошо. Мне все-таки удалось заставить ее снять маску бесстрастной уверенности, которая обыкновенно не покидает ее лица.

– Неужели ты не можешь хотя бы учесть мои пожелания во время завтрашнего доведывания? – спрашиваю я.

– А чего ты желаешь?

– Думаю, было бы неплохо, если бы доведывание показало, что мне следует стать домашним учителем.

Все домашние учителя, которых я знала, доживали до глубокой старости, и никто из них – при всех своих ошибках – никогда не причинял своим ученикам вреда, если не считать таковым слишком резкую критику или слишком высокие требования. Насколько я понимаю, именно это поприще таит в себе наименьшую опасность.

– Интересный выбор, – замечает матушка. – Его определенно стоит иметь в виду. – Она отрезает еще один ломтик яблока и предлагает его мне. Не самая лучшая замена для обещания, но большего мне от нее не дождаться.

На площади собираются жители Мидвуда, ежась в стылом воздухе – ранней весной на рассвете он всегда бывает студен. Те из нас, кому в этом году исполняется семнадцать лет, толпятся вокруг Кущи – круглой каменной постройки, в которой моя матушка ждет, чтобы погадать на костях, хранящихся в выложенных бархатом ларцах, и таким образом определить наше будущее.

Сегодня тех, чье будущее она определит, насчитывается восемьдесят три – сорок один юноша и сорок две девушки, и каждому из них соответствует один ларец. Я пересчитала их сама, водя пальцами по орнаментальным завиткам на серебре и полированному дереву, и, считая, чувствовала, как у меня все сильнее и сильнее сжимается горло. Сегодня мы все сможем узнать хотя бы одно – какому ремеслу каждому из нас следует обучаться. Не так, как несколько лет назад, когда на доведывание не явился Кэллум Эллиот и от его семьи не поступил ларец. Он был младшим из десятерых детей, и к тому времени, когда ему исполнилось семнадцать, его семья могла позволить себе только мышиные кости. Моя матушка сказала, что откажется от своего гонорара, но из-за немалой стоимости подготовки костей к гаданию и высокого налога на доведывание, который установил совет, семья Кэллума так и не смогла наскрести достаточно денег для того, чтобы провести его.

Впрочем, скорее всего, доведывание все равно ничего бы им не дало. Вряд ли от мышиных костей был бы толк – они не годились для сложного гадания. Хотя порой даже самые дорогие и тщательно приготовленные кости не дают ясного ответа на вопрос.

И это камнем ложится на сердце каждого из нас, ведь никому не улыбается участь оборыша.

То, что происходит со мной, – прямая противоположность тому, что случилось с Кэллумом. У моей семьи никогда не было таких проблем, как у Эллиотов – мы всегда могли позволить себе гадание на костях, чего бы оно ни касалось.